Читаем без скачивания Чужак с острова Барра - Фред Бодсворт

Всю зиму и  весну они неплохо ладили с отцом,  но сейчас под влиянием праздности вновь  всплыли прежние трения.  Он  сетовал на  то,  что  она изводит чересчур много мыла,  расходуя на  него вместо еды свой кредит в лавке.

Кэнайна и не пыталась отговориться.

— И  почему ты  больше не  носишь шаль?  -  спрашивал он.  -  Женщины мускек-оваков всегда ходят с покрытой головой. О тебе уже толкуют.

— В  ней жарко.  Она мне не  нужна,  да  и  не нравится,  -  отвечала Кэнайна. — И мне все равно, что они там толкуют.

Неприятности с  отцом  лишь  подчеркнули трудности,  возникшие  после смерти матери.  Она знала,  чего от нее ждут -  она должна выйти замуж и привести в вигвам Биверскинов нового охотника,  который будет кормить их с  отцом,  когда  тот  настолько состарится,  что  сможет выполнять лишь "бабью работу":  ставить силки на кроликов да ловить рыбу.  В охотничьем укладе мускек-оваков не было места для старых дев. Но мысль о том, чтобы выйти  замуж  за  одного  из  здешних  молодых  индейцев,  наполняла  ее отвращением  и  ужасом.   Порой,  содрогаясь  при  мысли  об  этом,  она поглядывала на большой белый дом Рамзеев,  подумывая о том, не вернуться ли ей туда на работу, как того хотелось — она эта знала — Джоан Рамзей.

Вскоре начинается летний лов  осетров в  заливе,  отцу  нужны деньги, чтобы расплатиться с долгами в лавке,  и он, конечно, захочет поехать. К тому времени Кэнайнс придется принять решение.

А  пока самолеты,  гудя,  прибывали в  Кэйп-Кри и отбывали оттуда,  и Кэнайна постоянно приходила их встречать.

Когда  однажды  Кэнайна отправилась к  Рамзеям отнести взятые  у  них журналы и книги,  она застала там Берта Рамзея и от него узнала,  что на Кишамускеке побывал индеец, который обследовал для Рамзея хатки бобров.

Каноэ все еще оставалось на  озере.  Ей давно хотелось посмотреть там ман-тай-о, но сама бы она не смогла дотащить на себе каноэ в такую даль. Теперь она горячо ухватилась за эту возможность.

— Можно мне его взять?  Я хочу поискать гусей Рори Макдональда. И мне еще будет нужно второе каноэ с подвесным мотором,  чтобы подняться вверх по Киставани.

Берт Рамзей утвердительно кивнул.

— В любое время, — сказал он — Хочешь, Джок поедет и поможет тебе?

— Нет.  Я  сама  умею  управляться  с  подвесным  мотором.  -  Потом, поколебавшись, добавила: — Я хочу поехать одна.

Кэнайна  чувствовала себя  словно  пилигрим,  вновь  возвратившийся к святыне.  Воспоминания,  одновременно мучительные и радостные,  теснясь, нахлынули на  нее.  Вон там,  впереди,  поляна на берегу Киставани,  где разбивали лагерь добытчики гусей,  там она подвернула ногу,  наступив на камень,  и  он поднял ее и  понес,  и  тогда это случилось впервые.  Она вырубила мотор,  вытащила каноэ  на  берег и  пустилась по  пешей тропе. Каждые несколько шагов будили воспоминания — вот бревно, где он отдыхал, сбросив каноэ с  плеч,  вот  низко нависшие ветки,  которые она подняла, чтобы пропустить его с каноэ,  птичьи песни,  выученные от него, а потом снова позабытые. И наконец, Кишамускек, пляж на берегу, их пляж.

В  конце тропы Кэнайна остановилась.  В песке все еще торчали колышки от  палатки,  которую ставил Рори;  на  месте костра чернела кучка золы, из-под золы и песка торчал обугленный кусок оленьей кости.  Даже кости и те  возбуждали воспоминания.  Шепотом она повторила строку из Александра Попа: "Что больше памяти любовной?"

На  песке  неподалеку лежало опрокинутое вверх дном  каноэ,  под  ним весла.  Кэнайна спустила его на воду и поплыла на островок с мелководной заводью,  где  они  тогда поймали и  окольцевали гусей.  Приблизившись к островку,  она  замедлила ход,  пока  рокот  воды  под  носом  каноэ  не превратился  в  еле  слышное  журчание.   Она  плыла  рядом  с  ивняком, прикрывавшим с  одной  стороны маленькую заводь.  Потом совсем перестала грести,  прислушалась,  и  мгновенно долетело мягкое гортанное гоготание пасущихся гусей.

Кэнайна  направила каноэ  к  мелководью и  осторожно вытащила его  на берег. Ее била дрожь. Рори был прав — гуси вернулись.

Опустившись на  четвереньки,  она  ползком  продиралась через  густой ивняк.  Вновь услышала она  гогот гусей,  но  от  этих  звуков сердце ее забилось так  сильно,  что  она уже ничего не  могла расслышать.  Сквозь зеленую завесу листвы она увидела:  что-то  желтое мелькнуло и  исчезло. Она подползла ярда на два. Она по-прежнему находилась в хорошем укрытии, отсюда перед ней  открывался отличный вид  на  крошечную заводь.  Быстро обшарив  ее  глазами,  Кэнайна  увидела белое  брюхо  кормившегося гуся. Увидела,  как из  воды поднялась голова и  шея.  Увидела на  шее желтую, слегка выцветшую и  обтрепанную по  краям,  но  все-таки  довольно яркую ленту, которую не спутаешь с другой.

Та самая гусыня-канадка.

Глаза  нетерпеливо бегали  по  сторонам в  поисках  ман-тай-о.  Чтобы получше разглядеть,  она  подползла еще  поближе.  Теперь была видна вся заводь;  на  той стороне лениво плескались на  песке мелкие волны,  ряды осоки  и  тростника покорно  гнулись под  дуновением легкого,  менявшего направление ветра.

Ман-тай-о там не было. Канадка была одна.

Кэнайна  не   сомневалась,   что  его  не   подстрелил  ни   один  из охотников-индейцев,  так как тогда она бы непременно узнала об этом. Его мог  подстрелить какой-нибудь  белый  охотник на  юге,  но  и  это  было невероятно,  потому что,  подстрелив одного,  пожалуй,  подстрелили бы и вторую птицу. Нет... произошло то, чего не ожидал Рори Макдональд. Когда настала  пора  выбирать между  любовью  к  подруге  и  любовью  к  морю, ман-тай-о выбрал море.

Снова взглянув на гусыню-канадку,  Кэнайна почувствовала,  что теперь между ними возникла новая связь.  Обе  они  полюбили чужаков,  хранивших верность родной земле.  Круг замкнулся:  обе вернулись к исходной точке, обе остались в  одиночестве в  этом болотистом краю,  с  которым связаны нерасторжимыми узами.

Кэнайна чувствовала себя подобно паломнику,  побывавшему у  оракула и получившему знамение на  будущее.  Есть пропасти,  которых не преодолеет даже любовь.  Она знала это, прощаясь прошлым летом с Рори Макдональдом, но за последние недели,  встречая и провожая в Кэйп-Кри самолеты,  вдруг стала надеяться,  что  какое-то  чудо сможет изменить положение.  Теперь надежды не осталось.

Назавтра в  Кэйп-Кри  разнеслась весть о  том,  что  осетры двинулись вдоль берега,  и Джо Биверскин,  не медля,  приступил к сборам в дорогу. Кэнайне теперь стало ясно — она тоже должна пойти.

Они   как  раз  занимались  погрузкой  большого  каноэ,   в   котором открывается вместе с другой семьей, когда Кэнайна услышала далекий рокот мотора.  Она наблюдала за  приближением самолета,  злясь на  себя за  ту надежду  и  дрожь,  которую испытывала теперь.  Описав  круг,  машина  с работающим вхолостую мотором пошла на снижение и села на воду Киставани. Развернулась и помчалась к берегу.  Кэнайна бросилась встречать самолет. Дверца отворилась,  и  из  самолета вышло двое  -  пилот и  бортмеханик. Пассажиров не было.

Кэнайна медленно отвернулась и  зашагала к  каноэ.  Развязав мешок  с платьями,  она  вытащила  оттуда  черную  шаль,  накинула  на  волосы  и порывисто тугим узлом стянула ее концы под самым подбородком.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Июль был  сырой и  жаркий.  Накалив тротуары в  центре Торонто,  жара обдавала  лица  пешеходов,   будто  раскаленная  гигантская  печь.  Рори Макдональд ни разу не проводил лета в Торонто и томился ужасно. В шумной конторе "Заповедных лесов Севера" были установлены кондиционеры,  но  им не заменить бризов на озерах и в лесах Северного Онтарио, куда он раньше уезжал на лето. Однако Рори терзала не только жара.

Вот  уже  шесть  недель  красовалось  его  имя  на  проспектах  фирмы "Заповедные  леса   Севера"   рядом   с   громким   титулом:   "директор парков-заповедников и  управления лесного хозяйства и дичи".  Он побывал на месте и приступил к обследованию дичи,  но через два дня его отозвали в  Торонто.  Написал отчет  об  этом  скоропалительном обследовании,  но никто,  насколько ему было известно, пока не удосужился его прочесть. По крайней мере, никто из шишек его не поминал ни разу.

Единственное, что было в этом хорошего, — это оклад.

За  предоставленную  им  привилегию  воспроизводить  на  коммерческих проспектах его  магистерский титул (который,  впрочем,  не  был еще даже официально подтвержден,  но уж эта мелочь решительно никого не заботила) ему платили девяносто долларов в неделю.

А  на деле он был всего лишь многоуважаемым мальчишкой на побегушках, который  носился  по  пустячным поручениям тех,  что,  покуривая сигары, восседали за письменными столами размером с бильярдные.