Бернерс сидел у окна, разложив перед собой фотографии, заметки и планы на маленьком столике времен королевы Анны. Полдень казался туманным от темно-золотистого цвета низкого зимнего солнца. Бернерс думал, как завтра поедет в Меон-парк и воочию увидит то, что теперь лежало перед ним на снимках.
Он уже изучил дом на Парк-стрит, мог закрыть глаза и ходить по нему так же уверенно, как ходит впотьмах кот. Он мог войти в столовую и в полной темноте без труда достать из буфета графин шерри. Меон-парк тоже оживал для Бернерса, но он знал, что не будет полностью обладать им, пока не увидит дом собственными глазами.
Бернерс попивал рейнвейн, спокойный, довольный, полный радостного любопытства, какого не испытывал со времени последнего дела с Фрэмптоном. Он еще раз обдумал план, который составил, узнав о замке с отпечатками пальцев. Операция начнется в Меон-парке. (Просто потому, что там меньше прислуги, значит, меньший риск, что тебя увидят или потревожат в самый ответственный момент). Сарлинга нужно застать в Меоне врасплох, открыть бункер отпечатком его большого левого пальца. Сарлинг с кляпом во рту или без сознания, прекрасно понимающий, что его ждет, мгновенно осознавший их план и свою беспомощность. Бернерс радовался, что все так сложно. Легкая задача приносит не удовольствие, а только скуку. Сарлинг откроет бункер, отдаст досье, а потом, под нажимом с их стороны, изменит свои планы и объявит прислуге, что уезжает в Лондон. Непоседливый, сумасбродный старик спустится по дубовой лестнице к автомобилю; мисс Виккерс будет за рулем, подфарники осветят окаймленную вязами дорогу, струйка выхлопных газов взовьется за машиной, как морось. Только стариком этим уже не будет, не сможет быть Сарлинг. Это будет сам Бернерс. Рост и сложение у них почти одинаковые… При этих мыслях у Бернерса не возникло ни страха, ни дурных предчувствий.
Где-то машина должна остановиться, чтобы забрать настоящего Сарлинга и Рейкса.
Он позволил себе мысленно пройтись по всему плану, время от времени так и сяк прикидывал какой-нибудь пункт, придирчиво искал возможные просчеты. Газовые гранаты взрываются почти бесшумно, но осколки надо подобрать. Отпечаток пальца живого или мертвого Сарлинга сработает на Маунт-стрит… Хитрый замок, у него свои тонкости. Как, впрочем, и у любого запора. Но нет такого замка, который нельзя обмануть или взломать. Обдумывая план, Бернерс вспомнил фотографию замка, которую видел в музее «Виктория энд Альберт». Он попытался вспомнить имя мастера. Старинный замок. Да, Иоганн Уилкс Бирмингемский… Ему всегда нравилось это «Бирмингемский» — «делал Иоганн Уилкс Бирмингемский». Ну что ж, под смертью Сарлинга скоро можно будет подписать «делал Обри Кэтуелл». Сарлинг мертв, сон перешел в смерть, красное омерзительное лицо, ободранное, пятнистое, станет к утру застывшей маской, и слуга, раздвигая шторы, будет глазеть на бугор под стеганым одеялом, который когда-то был живым, и не почувствует ни сожаления, ни горя, а только испуг, потому что такие люди, как Сарлинг, никогда не находили путь к сердцам других.
Бернерс сидел, обдумывая детали, ведь так делились их обязанности с Фрэмптоном. Фрэмптон стоял впереди, нес с собой уверенность и убежденность, нужные слова и манеру поведения. Они оба увязывали комбинацию, как делали это всегда, и лишь только раз их содружество омрачилось крошечной крапинкой плохой работы. Хотя в этом был виноват Фрэмптон, Бернерс не осуждал и не злился на него, ни о чем не жалел. Что ни делается, все к лучшему — у него снова есть задача, достойная внимания. В конце концов, ему уже наскучило безделье в Брайтоне.
На другое утро Сарлинг приехал на Маунт-стрит. Его встретил один Рейкс. Минут пятнадцать старик сидел в кресле у окна и говорил почти без перерывов. Он нахохлился, как ворона, в голосе его звучала властность, как у директора на собрании, когда решение уже принято, работа распределена и с немногими возражениями покончено. В нем не было ни снисхождения, ни отголоска дружбы, ни признания их явной вражды. Рейксу просто изложили задачу, дали приказ.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Когда Сарлинг поднялся уходить, Рейкс спросил:
— И откуда все это золото возьмется?
— Узнаете позже.
— И моя задача будет взять его?
— Конечно.
— Не пойму, почему не рассказать детали сейчас же?
— Пока вам не нужно их знать. Сперва мы должны подготовить рынок. У вас для этого есть все нужные сведения.
— Так я буду выступать от собственного имени?
— Да.
— Но ведь тот человек сразу же раскусит меня, если в нем есть хоть капля здравого смысла.
— Конечно. Но он и сам себе не хозяин. Главари в этом деле никогда не появляются. Откровенно говоря, даже их имена редко знают. Вы будете играть роль подставного лица и поговорите с ним о деле.
— Он может заинтересоваться, откуда оно исходит.
— Тогда вы встанете и уйдете.
— Знаете, мне иногда хочется послать вас к черту. Желаю всего наихудшего. Я выхожу из игры, — сказал Рейкс со злостью.
— Ради бога, но это лишь пустая фраза. Вы же знаете, что не можете так поступить.
Когда Сарлинг ушел, Рейкс набрал названный им номер телефона. Ответил мужчина.
— Да?
— Тони вернулся и хочет встретиться. — Рейкс назвал данный Сарлингом пароль.
— Какой Тони? — Голос не изменился, любопытство не пробудилось в нем.
— Эпплгейт.
На том конце провода положили трубку. Рейкс подошел к окну и закурил сигарету. Это был сон, сплошной кошмар, и Рейкс попал в него, к тому же в главной роли.
Через пять минут зазвонил уже его телефон. Тот же голос спросил:
— Тони?
— Да.
— Сегодня в четыре часа. Отель «Риц». Номер 97. Войдете без стука.
— Спасибо.
В четыре часа Рейкс вошел в отель «Риц». К главному входу только что подкатила свадебная процессия: мужчины в праздничных костюмах с гвоздиками в петлицах, девушки в туфлях на высоких каблуках, в шелковых юбках и платьях, чарующая подвенечная фата… Вот так будет и у него, когда он возьмет в жены Мери… серые и черные цилиндры, вспышки фотоаппаратов и выстрелы шампанского… тот же высокий смех и сплетни… Рейкс приводит невесту в Альвертон… «А сейчас этот Рейкс, — подумал он, — идет к лифту, чтобы договориться о сбыте золота… того самого, которое ему надо еще украсть. Тони вернулся и хочет встретиться. Куда же его толкают, черт возьми?!»
Он открыл дверь 97-го номера и через маленькую прихожую прошел в гостиную. Все в комнате было зеленым: зеленый ковер, диван и кресла, зеленые с белым шторы. Лишь в вазе на столе желтым, бронзовым и красным светились хризантемы. За маленькой конторкой сидел человек и что-то писал. Он поднял голову, улыбнулся и кивнул Рейксу, указав рукой на стул. Блеснула белоснежная манжета и золотая запонка. Человеку было лет тридцать, темноволосый, загорелый, все у него было чистое, только что выглаженное и выстиранное. Сверкающие зубы, здоровые белки глаз — в них светилась дружеская улыбка. Он излучал теплоту средиземноморского солнца, двигался точно и уверенно, знал, кто он и чего хочет, полностью согласный со своим тайным миром. Уравновешенный, видно, что знает все колдовские тонкости своего дела и, казалось, ему на роду было написано занять это место в роскошных сумерках подпольного мира, где правит золото.
— Если вы курите, то вон там, в коробке, сигареты. — Он снова склонился над столом. Он специально выдерживал эту полную дружеского понимания паузу, которая давала Рейксу пару минут, чтобы освоиться.
Рейкс с удивлением обнаружил, что нервничает и не готов начать разговор. Он достал свои сигареты. Услышав щелчок зажигалки, мужчина поднял голову и развернул стул так, чтобы смотреть Рейксу в лицо.
— Хотите приступить прямо к делу? Без обычной болтовни?
— Да. — Рейкс почти обиделся: человек был добр к нему, потому что понимал его беспокойство.
— Хорошо. Сколько вы предлагаете?
— Назовите цену крупных слитков. По четыреста унций. Но среди них могут оказаться и несколько килограммовых.
