Читаем без скачивания Россия и Европа- т.2 - Александр Янов

in

http://zavtraru

Отклик на статью В. Бондаренко в газете «Завтра», № 29, июль, 2003.

112

М.П. Погодин. Цит. соч., с. 116.

113 Там же, сс. 117,108,103.

1U х

Там же, с. 120.

бии, Болгарии, Греции, Молдавии, Валахии — а Петербург в Кон­стантинополе».115

Вот вам и новый сценарий. И новая генеральная цель внешней по­литики, достойная сверхдержавной России, тот Novus ordo, новый по­рядок в Европе, тот «альтернативный Западу центр мировой полити­ки», который Погодин считал единственно справедливым. Даже после того, как началась война в 1853-м, и началась нехорошо, неудачно, не видел он для неё никакого иного исхода. «Вот неизбежный конец на­чавшейся войны, рано или поздно, кто бы что ни говорил, кто бы что ни делал. Против рожна прати невозможно. Сила вещей сильнее силы людей. Как ни мудрят, ни умничают люди, а история требует своего... и горе дерзким, которые с умыслом или без умысла вздумают сопро­тивляться определениям Божественного промысла».116

Тут важно понять, до какой степени звучало все это приговором — и не только всей прежней николаевской внешней политике с её га­рантиями целостности Турции или изоляцией Франции. Приговором звучало это и старой уваровской идеологической формуле, на осно­вании которой два десятилетия управлялась империя. Формула эта исходила, как мы помним, из того, что «мы сами по себе, а славяне сами по себе». Говоря на ученом жаргоне, она отказывалась иденти­фицировать Россию со славянством. И, с точки зрения Уварова, вполне резонно: зарубежным славянам, подданным своих законных государей, нечего было делать в его формуле. Но с рождением «пра­вославно-славянского» сценария Погодина и вожделенного переме­щения «Петербурга в Константинополь» стало вдруг очевидно, что Официальная Народность точно так же нуждается в «дополнении», говоря языком Тютчева, как и сама империя Востока.

Пожалуй, наиболее точное обоснование ревизии уваровской триады сформулировала в своем дневнике всё та же Анна Федоров­на. 26 июня 1854 года она записала: «О, если бы разразившийся кризис мог заставить Россию понять, что её историческая роль со­вершенно иная, чем роль народов Запада, что жизненный двига­тель у неё совершенно отличный...» Пока что, как видим, всё словно бы в рамках традиционной формулы. Но посмотрите, как радикаль-

Там же.

но меняется она дальше. А.Ф. продолжает: «...и условия её развития зависят [вовсе не от особенностей русской народности, как форму­лировал Уваров, но] от будущего славянских народов, освобожден­ных от турецкого ига и всякого вообще иноземного ига [намек на „поглощение" Австрии], потому что эти народы — наши братья по крови и по вере и наши естественные союзники».117

Одним словом, на смену привычному заклинанию Правосла­вие, Самодержавие и Народность победоносно шло совсем другое: Православие, Самодержавие и Славянство.

Глава шестая Рождение наполеоновского комплекса

диалога Именно эта уваровско-по-

годинская смесь и легла в основу послед-

него внешнеполитического сценария николаевского царствования (который обозначили мы в предыдущей главе как стратегию «вели­кого перелома»). Это ей суждено было стать главным идейным на­следством, оставленным Николаем будущей России. И, между про­чим, ответом на вопрос, поставленный три десятилетия назад Н.В. Рязановским, почему при всех драматических изменениях рус­ской жизни после Николая обрушился в пожаре 1917 года тем не ме­нее все тот же созданный им «архаический старый режим»?

Мало того, разве не объясняет это незначительное на первый взгляд и странным образом не замеченное биографами Николая изменение в управлявшей умами формуле и реваншистскую реак­цию сегодняшнего «культурного болгарина»? Если так, то мы, похо­же, присутствовали при сотворении мифа поистине удивительной долговечности, которому суждено было пережить падение не толь­ко Российской, но и Советской империи. Тогда, в 1850-е, однако, оз­начал этот миф лишь то, что предсказывал Чаадаев: Россия обосо­билась от Европы политически, она вызывала её на бой.

Немедленные последствия этого вызова оказались катастрофи­ческими. Не только потому, что за ревизией уваровской формулы с неизбежностью последовали несчастная война и капитуляция Рос-

Анна Тютчева. Цит. соч., с. 92-93 (выделено мною. —А.Я.) сии. И даже не только потому, что эта ревизованная формула вошла в состав нового консенсуса её политического класса (а затем и на­ционального сознания страны). Еще хуже было другое: она сделала невозможным честный диалог — как между Россией и Европой, так и между погодинским и чаадаевским поколениями в самой России. Утрачен был общий язык, без которого не могло быть серьезного спора, обе стороны перестали друг друга понимать.

Вот смотрите. Новая формула не только легитимизировала, но и предписывала захват Константинополя и проливов так же, как и «поглощение Австрии», и образование на месте Турции «закон­ной империи Востока» (пусть под именем Славянского союза, но «с русским императором как главой мира» и с русскими велики­ми князьями на престолах всех славянских государств). Европа при­няла эту формулу всерьез. И страх перед нею объединил там всех — от консерваторов до революционеров.

Погодин сам цитировал Адольфа Тьера, знаменитого историка и будущего президента Франции. В его изложении Тьер утверждал: «Европа, простись со своей свободой, если когда-нибудь Россия по­лучит в свою власть эти два пролива».118 Маркса и Энгельса Пого­дин, конечно, не цитировал, но встревожены они были ничуть не меньше ненавистного им Тьера. «Если Россия овладеет Турцией, — писали они, — её силы увеличатся почти вдвое, и она окажется сильнее всей остальной Европы вместе взятой. Такой исход дела явился бы неописуемым несчастьем для революции».119

В то же время в России (не на уровне, конечно, профессиональ­ных идеологов, как Погодин или Тютчев, которые прекрасно отдавали себе отчет, что речь идет о переделе Европы), но на уровне общества, даже самого высокопоставленного, требования Николая звучали не только совершенно невинно, но и без малейшего сомнения справед­ливо. А.Ф. Тютчева, например, барышня ума экзальтированного, но и в высшей степени едкого и острого, нисколько не сомневалась, что единственной заботой Николая в годы Крымской войны было «вы­рвать христианские народности из-под власти гнусного ислама».120

М.П. Погодин. Цит. соч., с. 238.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 9, М., 1933, с. 386.

Анна Тютчева. Цит. соч., с. 93.

Именно и только из-за этого была она совершенно уверена, «цивили­зованная и гуманная Европа бросается, как бешеная, на Россию».121 Получался неразрешимый парадокс: Россия была убеждена, что идет освобождать славян, а Европа — что Россия покушается на её свободу.

И ведь Анна Федоровна вовсе не была единственной в своем не­годовании против предательской Европы, которая не давала России возможность вырвать бедных христиан из когтей «гнусного ислама» и, «становясь на сторону религии Магомета, тем самым изменяла своему жизненному принципу».122 Весь николаевский бомонд чув­ствовал точно так же. Именно поэтому, замечает она, «молодежь с во­сторгом идет на бой. Великие князья Михаил и Николай в совершен­ном восторге».123 Больше того, так чувствовали и наследник престола Александр Николаевич и сам император. Они тоже радовались войне «в осуществление предсказания, которое предвещает на 54-й год ос­вобождение Константинополя и восстановление храма св. Софии».124 Причем, радовались они войне не только с Турцией, но именно с Европой. Один эпизод 15 ноября 1853 года не оставляет в этом со­мнений. «Во время чая наследнику-цесаревичу подали телеграмму от государя. Он прочел её, и лицо его прояснилось. „Английский и французский флоты вошли в Черное море, — сказал он, — тем луч­ше, это делает войну неизбежной"». Тютчева комментирует: «Эти слова в его устах знаменательны. Великий князь слишком привык к сдержанности, чтобы позволить себе высказать подобное мнение, если бы его не разделял государь».125 А 23 октября 1854 года Алек­сандр и его*кена, цесаревна Мария Александровна, уже выражали «такие мысли, каких бы сами они не допустили или, во всяком слу­чае, не высказали полгода тому назад. Они говорили, что Россия ни­когда не будет у себя хозяйкой, пока не получит Дарданелл, что ес­тественными союзниками России являются славянские народы, ко­торых во что бы то ни стало нужно вырвать из-под ига Турции».126

121 Там же.

12?

Там же, с. 70.

12*?

Там же, с. 72.

124 Там же, с. 70.

lie

э Там же, с. 75.

126 Там же, с. юг.

Как видим, сценарий Погодина действительно завоевал себе сто­ронников на самом верху имперской иерархии. В конце концов не­сколько месяцев спустя после этого разговора Александру Николае­вичу предстояло стать императором России. Но волнует нас сейчас не столько влияние Погодина (все упомянутые персонажи говорят уже, как мы слышали, на его языке), сколько полная невозможность диа­лога между сторонами, одной из которых требования России пред­ставляются естественными и справедливыми, а другой — смертель­ной угрозой. Чем еще, спрашивается, если не европейской войной, могла закончиться такая ситуация, созданная, как мы видели, даже не столько Николаем, сколько взращенными под крылом Официаль­ной Народности политическими идеологами в конце его правления?