Начиная с XIV века на шахте трудились исключительно члены тех семей, что жили в горах поблизости. За несколько веков человечество выросло, но шахтеры оставались низкорослыми, словно работа под землей превратила их в гномов (на самом деле в этом следует винить плохое питание и близкородственные браки). Еще в начале XX века эта маленькая обособленная община говорила на средневековом диалекте. Мужчины бродили по горным туннелям с примитивными ацетиленовыми фонарями и носили костюмы из белого льна и остроконечные шапки, как у своих средневековых предков.
Но зимой 1943–1944 года соляную шахту в Альтаусзее атаковала современность. Сначала появились гусеничные машины – только они могли пройти по пятиметровым сугробам, поднимавшимся до верхушек деревьев. За ними приехали джипы, а затем потянулась бесконечная вереница грузовиков, сновавших туда-сюда по крутым горным перевалам. В шахту спустились нацистские офицеры. Прибыли рабочие, которые расширили подземные помещения и настелили в десятках соляных залов деревянные полы, обили досками стены и потолки. В самых глубоких помещениях соорудили стеллажи, приколотив их к стенам – кое-где эти конструкции были высотой с трехэтажный дом. Затем привезли экспертов и вспомогательный персонал, а в глубине горы оборудовали цех, где могли работать, а при необходимости и жить технические специалисты. И все это – ради искусства. Первыми самые ценные экземпляры своих коллекций отправили в Альтаусзее венские музеи, но очень скоро шахту забрал Гитлер для личного пользования. Фюрера беспокоили участившиеся воздушные налеты союзников, поэтому он приказал, чтобы все сокровища, предназначенные для его музея и до поры до времени разбросанные по разным местам, собрали и спрятали понадежнее. Шахта в Альтаусзее идеально подходила на роль хранилища, тем более что от Линца ее отделяло всего сто шестьдесят километров. Горизонтальной штольне, прорытой в огромной горе, были не страшны никакие бомбардировки – даже если бы летчикам вражеской авиации удалось заметить вход в подземное хранилище. Соль в стенах впитывала испарения, так что влажность поддерживалась на уровне шестидесяти пяти процентов. Температурные колебания были совсем небольшими: от четырех до восьми градусов по Цельсию. Это была идеальная среда для хранения картин и гравюр, а металлические предметы, такие как, например, оружие, легко было защитить от ржавчины, покрыв толстым слоем жира или желатина. Более приспособленного природного укрытия для тонн награбленных Гитлером сокровищ просто не существовало.
Все это время шахтеры продолжали работу: направляли воду в пустые проходы, вымывали из горы соль и перенаправляли соляной поток в Бад-Ишль. Произведения искусства прибывали на протяжении всего 1944 года и в начале 1945-го, а шахтеры трудились как ни в чем не бывало. Иногда их просили помочь с разгрузкой ящиков, на многих из которых стояла печать «А.Г., Линц». С мая 1944 года по апрель 1945-го из Фюрербау, резиденции Гитлера в Мюнхене, доставили около тысячи семисот картин. К концу 1944 года сюда перевезли из Нойшванштайна Гентский алтарь. В октябре 1944 года из Бельгии на корабле доставили «Мадонну Брюгге».
10-го и 13 апреля 1945 года в шахту спустили еще восемь ящиков. Они принадлежали не нацистским вождям в Берлине, а местному гауляйтеру Августу Айгруберу. «Vorsicht, Marmor – nicht stürzen!» – было написано на ящиках. «Осторожно, мрамор – не ронять!» Но внутри были не статуи, как думали шахтеры, прятавшие ящики в глубине рудника. Гауляйтер Айгрубер, фанатичный австрийский нацист, всей душой поддерживал гитлеровский приказ «Нерон». В ящиках хранились не произведения искусства, а огромные пятисоткилограммовые бомбы, в корпусе каждой из которых свободно поместились бы шесть человек. Айгрубер был решительно настроен уничтожить шахту вместе со всем ее бесценным содержимым.
* * *
Главнокомандующий экспедиционными силами генерал Дуайт Эйзенхауэр с тревогой смотрел на карту Германии. Войска западных союзников перешли Рейн, Красная Армия продвинулась до реки Одер, и судьба Германии была решена. Многие, и прежде всего Черчилль, призывали союзников задуматься о послевоенном устройстве мира, что подразумевало необходимость взять Берлин раньше СССР. Сначала Эйзенхауэр соглашался с этой идеей, но последние события заставили его усомниться в разумности марша на Берлин. На пресс-конференции 27 марта Эйзенхауэра спросили, верит ли он, что такой марш вообще возможен. Западные союзники все еще находились в трехстах километрах от немецкой столицы, советским войскам до нее оставалось пятьдесят. «Ну, – честно ответил Эйзенхауэр, – я думаю, что одно расстояние обязывает [Красную Армию] прийти туда первой».
В те дни его беспокоила совсем не Красная Армия. Немцы были, может, и обречены, но не побеждены. Вермахт продолжал отчаянно сражаться на всех фронтах, и за спиной у гитлеровцев оставалась неприступная крепость – Альпы.
На протяжении последних месяцев стратеги союзников предполагали, что последним оплотом Германии и Австрии станет территория внутри треугольника, образованного линиями, проведенными между Зальцбургом на севере, Линцем на востоке и перевалом Бреннер на западе, возле итальянской границы. Было известно, что именно здесь сосредоточены склады, битком набитые продовольствием и оружием, а вся местность изрыта укрепленными траншеями. Как указывалось в докладе Верховного штаба: «Благодаря преимуществам географического положения местность практически неприступна».
Эйзенхауэр, как и его ближайшие советники, например генерал Брэдли, боялся, что Гитлер ускользнет из Берлина и спрячется в горах. Разведчики доносили, что уже несколько месяцев идет переброска отборных эсэсовских дивизий из Берлина на юг, с русского фронта – на запад и с итальянского театра военных действий – на север. Судя по всему, сходились они в Берхтесгадене, небольшом горном городке, где у Гитлера и его главных приспешников были летние дачи, на которых нередко решались государственные дела. Не важно, останется ли Гитлер у власти, – Эйзенхауэр опасался, что даже небольшой группы засевших в горах фанатично преданных Третьему рейху вояк будет достаточно, чтобы годами отбивать атаки союзников.
Эйзенхауэр презирал немцев. Он винил их в разжигании войны и в чудовищных разрушениях. Он никак не мог остыть после осмотра трудового лагеря в Ордруфе, который посетил после Меркерса. «Увиденное там невозможно выразить словами, – писал он генералу Маршаллу. – Проходя по лагерю, я встретил трех человек – приятелей, которым какой-то неимоверной хитростью удалось бежать. Я пообщался с ними через переводчика. Их рассказы о голоде, жестокости и зверствах, чему они были живым доказательством, так подействовали на меня, что мне стало физически нехорошо. В одну из комнат, куда просто бросили умирать от голода двадцать–тридцать человек, Паттон отказался даже входить. Он сказал, что его вывернет наизнанку. Но я специально заставил себя зайти, чтобы потом иметь право говорить как непосредственный участник событий, если кто-то в будущем посмеет называть эти рассказы “пропагандой”». Своей жене Мейми он написал еще проще: «Я и представить себе не мог, что в мире есть место такой жестокости, таким зверствам, такой первобытной дикости. Это было ужасно». Эйзенхауэр не собирался оставлять нацистам лазейку, он не желал давать им ни крупицы надежды.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
