подхлестывала ее, и казалось, что его жизнь словно захвачена этим вихрем и совершает кружение, словно в каком-то темном мистическом танце. Тогда он сдался. Он знал, это была последняя ночь в неведении, в водовороте чувств, это была последняя ночь без жестокого сознания ясности конца. Он перестал сопротивляться. Он отдался течению.
За окном торопящегося вдаль поезда лежала большая ночь. У нее не было конца, она распласталась над сорока годами человека и его жизни, для которой сорок лет означают вечность.
Скользящие за окном деревни с редкими огнями, где изредка раздавался собачий лай, были деревнями его детства – он играл здесь, над ними проходили зимы и лета, и колокола их церквей звонили для него. Черные заснувшие леса, пролетающие мимо, были лесами его юности – в тени их зелено-золотых сумерек совершались его первые путешествия в неведомое, в их гладких прудах отражалось его лицо, когда он, затаив дыхание, разглядывал божью коровку с красным брюшком, чья маленькая жизнь трепетала на его ладони, и ветер, который шумел в буках и пел в елях, был старым как мир ветром приключений.
Мерцающие матовые дороги, которые, как сеть, затягивали тучные поля, были дорогами его терзаний, он бродил по этим дорогам, в сомнениях нерешительно останавливался на перекрестках, он знал их расставания и надежды и повторение их от горизонта к горизонту, он знал все верстовые столбы и постоялые дворы на этих дорогах. И дома, под крышами которых теплился огонь, и красноватый свет в их окнах как обещание тепла и родины; он жил в каждом доме, помнил мягкий поворот дверных ручек, он знал, кто ждет его, слегка наклонив голову с золотыми, огнистыми волосами, искрящимися от светового круга лампы, – она, чье лицо всегда ожидало его, на всех дорогах и во всех углах света. Иногда затемненное, часто почти невидимое, залитое тоской и стремлением забыть, лицо его жизни, навстречу которому он сейчас ехал. Лицо, которое вставало теперь на ночном небе, глаза, которые мерцали за облаками, рот, произносивший беззвучные слова на горизонте, руки, которые он уже ощущал в прикосновении ветра, в шелесте деревьев, и улыбка, в которой тонули ландшафт и его сердце под натиском бесконечного чувства.
Он чувствовал, как его жилы сжимались и открывались, казалось, его кровь вытекает из них в тот чистый поток, что был вне его, вбирал в себя его кровь и возвращался с новой силой, соединял его руки с теми далекими руками, что протягивались ему навстречу, в этот вечный круговорот, который отламывал от него кусок за куском и уносил прочь, который растворил его одиночество, как весеннее половодье растворяет льдину, и который дал ему единственной бесконечной ночью это одинокое счастье причастности ко всему сущему и все вместил в его груди: его жизнь, потерянные годы, сияние любви и глубокое знание о возвращении по ту сторону разрушения.
XX
Штайнер приехал в одиннадцать утра. Он оставил чемодан в камере хранения и сразу же пошел в больницу. Он не видел города; он видел только то немногое, что проносилось с обеих сторон от него, – поток домов, машин и людей.
Он остановился перед большим белым строением. Мгновение он медлил. Он смотрел на белый портал и бесконечные ряды окон, этаж за этажом. Где-то там – а может быть, уже и нет. Он стиснул зубы и вошел.
– Я хотел бы узнать, когда приемные часы для посетителей? – спросил он в справочном бюро.
– Какой класс? – спросила сестра.
– Я не знаю. Я прихожу в первый раз.
– Кого вы хотите видеть?
– Госпожу Марию Штайнер.
Штайнер на мгновение поразился, когда сестра равнодушно заглянула в толстую книгу.
Произнося это имя, он почти ожидал, что белый приемный покой обрушится или что сестра вскочит с места и позовет кого-нибудь, вахтера или полицию.
Сестра листала книгу.
– Пациентов первого класса можно посещать в любое время, – сказала она.
– Это не первый класс, – ответил Штайнер. – Может быть, третий.
– Третий класс – приемные часы от трех до пяти.
Сестра все искала и искала.
– Какая, вы сказали, фамилия? – спросила она.
– Штайнер, Мария Штайнер. – У Штайнера вдруг пересохло в горле. Он не отрываясь смотрел на миловидную, похожую на куклу сестру словно ждал своего смертного приговора. Он ждал, что она скажет: умерла.
– Мария Штайнер, – сказала сестра, – второй класс. Палата номер пятьсот пять, пятый этаж. Приемные часы от трех до шести.
– Пятьсот пять. Большое спасибо, сестра.
– Пожалуйста.
Штайнер остановился. Сестра взяла трубку зазвонившего телефона.
– Вы хотите о чем-то спросить, сударь?
– Она еще жива? – спросил Штайнер.
Сестра положила трубку на стол. В трубке продолжал квакать тихий металлический голос, словно телефон был каким-то животным.
– Конечно, сударь, – сказала сестра и заглянула в книгу. – Иначе около фамилии стояла бы пометка. У нас точно все отмечается.
– Спасибо.
Штайнер собрал всю свою волю, чтобы не попросить разрешения сразу же подняться наверх. Он боялся, что его спросят почему, а он не должен был привлекать внимания. Поэтому он ушел.
Он бесцельно бродил по улицам, описывал все большие круги вокруг больницы. «Она жива, – думал он. – Мой бог, она жива!» Потом его вдруг охватил страх, что его могут узнать, и он вошел в какую-то маленькую пивную, чтобы там переждать. Он заказал что-то поесть, но не мог проглотить ни куска. Официант неприязненно поглядел на него.
– Вам не нравится?
– Нет, это вкусно. Но принесите мне раньше вишневки.
Он заставил себя съесть обед. Потом попросил газету и сигареты. Он делал вид, что читает, и пытался читать. Но ничего не проникало сквозь стену его лба. Он сидел в полутемном помещении, где пахло едой и прокисшим разлитым пивом, и переживал самые страшные часы своей жизни. Ему казалось, что Мария умирает теперь, именно в эти минуты. Он слышал, как она в отчаянии звала его, он видел ее лицо, покрытое смертельным потом, а он, словно придавленный свинцовой тяжестью, сидел на своем стуле, закрывшись газетой, и стискивал зубы, чтобы не застонать, не вскочить и не броситься прочь. Медленно ползущая стрелка на его часах была рукой судьбы, которая останавливала его жизнь и почти душила его своей медленностью.
Наконец он опустил газету и встал. Официант, облокотившись на стойку, ковырял в зубах. Увидев, что посетитель поднялся, он подошел ближе.
– Счет? – спросил он.
– Нет, – сказал Штайнер. – Еще вишневки.
– Хорошо. – Официант налил.
– Выпейте со мной.
– Можно. – Официант налил полный стакан и поднял его двумя пальцами. – Ваше здоровье!
– Да, – сказал Штайнер. – На здоровье. – Они выпили и поставили стаканы. – Вы играете в бильярд? –
