открылась, с потоком света в комнату вошел врач, а за ним сестра.
– Теперь вы должны идти, – сказала сестра.
– Да, – Штайнер поднялся и наклонился над кроватью. – Я приду завтра еще, Мария.
Она лежала, как уставший от игр, полусонный, дремлющий ребенок.
– Да, – сказала она, и он не смог понять, обращается она к нему или к его образу во сне. – Да, приходи еще.
За дверью Штайнер дождался врача. Он спросил его, как долго это еще продлится. Врач внимательно поглядел на него.
– Самое большее три-четыре дня, – сказал он потом. – Чудо, что она вообще так долго продержалась.
– Спасибо.
Штайнер медленно спустился по лестницам. Перед порталом он остановился. Перед ним вдруг встал город. Он не воспринял его, когда приехал, – но теперь он лежал перед ним, различимый и неотступный. Он видел улицы, он видел опасность, невидимую, молчаливую опасность, которая ждала его на каждом углу, за каждой дверью, в каждом прохожем. Он знал, что он не много может сделать. Белое каменное здание за его спиной было ловушкой, где его могли поймать на приманку, как дикого кабана в трясине. Но он знал также, что должен спрятаться, чтобы иметь возможность вернуться туда. Три или четыре дня. Это было ничто – и целая вечность. Некоторое время он раздумывал, должен ли он попытаться встретить кого-нибудь из друзей, но потом решил остановиться в каком-нибудь отеле средней руки. На первый день это было самое благоразумное.
Керн сидел с австрийцем Леопольдом Бруком и вестфальцем Мёнке в камере тюрьмы «Сайте». Они склеивали пакеты.
– Дети мои, – сказал Леопольд через некоторое время, – я голоден как волк! Больше всего я хотел бы сожрать этот клейстер – если бы за это не наказывали!
– Подожди еще десять минут, – ответил Керн. – Принесут жратву.
– Разве это поможет! После нее только и начинается настоящий голод. – Леопольд надул пакет и с треском разорвал его. – Все несчастье нашего проклятого времени в том, что у человека есть живот. Когда я подумаю о куске говядины или даже о кружевах на скатерти – я готов разнести всю эту лавочку!
Мёнке поднял голову.
– Я мечтаю скорее о большом бифштексе с кровью, – заявил он. – С луком и жареным картофелем. А к этому холодное, как лед, пиво.
– Прекрати! – простонал Леопольд. – Подумаем о чем-нибудь другом. О цветах, например.
– Почему именно о цветах?
– О чем-нибудь прекрасном, ты что, не понимаешь? Чтобы отвлечься!
– Цветы меня не отвлекают.
– Однажды я видел клумбу роз. – Леопольд судорожно пытался сосредоточиться. – Прошлым летом. Перед тюрьмой в Палланце. Вечером, в лучах солнца, когда нас выпустили. Красные розы. Красные, как… как…
– Как сырой бифштекс, – подсказал Мёнке.
– Ах, сволочь!
Заскрежетал ключ.
– Принесли жратву, – сказал Мёнке.
Дверь открылась. Это не был служитель с ужином. Это был надзиратель.
– Керн, – сказал он.
Керн встал.
– К вам посетитель.
– Наверное, президент республики, – предположил Леопольд.
– Может быть, Классман. Ведь у него документы. Может быть, он захватил еду.
– Масло! – сказал Леопольд кровожадно. – Большой кусок. Желтое, как подсолнечник!
Мёнке ухмыльнулся.
– Леопольд, скотина, да ты лирик! Теперь тебе мерещатся даже подсолнухи!
Керн остановился в дверях, словно его ударили.
– Рут, – произнес он, задыхаясь. – Как ты сюда попала? Тебя сцапали?
– Нет, нет, Людвиг!
Керн бросил быстрый взгляд на надзирателя, который безучастно стоял в углу. Потом торопливо подошел к Рут.
– Бога ради, уходи немедленно, Рут, – зашептал он по-немецки. – Ты не знаешь, что творится. Тебя могут схватить в любой момент, а это означает четыре недели тюрьмы, а повторно шесть месяцев! Ну уходи же скорей, уходи!
– Четыре недели? – Рут смотрела на него испуганно. – Ты будешь здесь четыре недели?
– Это не важно! Просто не повезло! Но ты – давай не будем так легкомысленны! У тебя любой может потребовать документы! В любую секунду.
– Но у меня же есть документы!
– Что?
– У меня разрешение на прописку, Людвиг!
Она вынула из сумки бумажку и отдала Керну. Он уставился на документ.
– Боже правый! – произнес он медленно через некоторое время. – Это факт! Истинный и реальный! Это все равно как если бы кто-нибудь воскрес из мертвых! Значит, это удалось второй раз! Кто это сделал? Комитет?
– Да. Комитет беженцев и Классман.
– Господин надзиратель, – сказал Керн, – разрешается ли заключенному поцеловать даму?
Надзиратель лениво взглянул на него.
– Мне-то что, целуйте сколько угодно, – ответствовал он. – Главное, чтобы она при этом не передала вам нож или напильник!
– К чему, раз сидеть всего несколько недель.
Надзиратель свернул себе цигарку и зажег.
– Рут, – сказал Керн. – Что-нибудь слышно о Штайнере?
– Нет, ничего. Но Мариль говорит, что это и невозможно. Он наверняка и не будет писать. Он просто вернется. Он просто появится вдруг.
Керн посмотрел на нее.
– Мариль действительно верит в это?
– Мы все верим в это, Людвиг. А что мы можем еще?
Керн кивнул.
– Да, что еще мы можем сделать! Ведь только неделя прошла с тех пор, как он уехал. Может быть, он выживет.
– Он должен выжить. Я не могу думать иначе.
– Пора, – сказал надзиратель. – Конец на сегодня.
Керн обнял Рут.
– Возвращайся, – прошептала она. – Возвращайся скорее! Ты останешься в «Сайте»?
– Нет. Они переводят нас. На границу.
– Я попытаюсь получить разрешение прийти еще! Возвращайся! Я люблю тебя. Возвращайся скорее! Мне страшно! Я хотела бы поехать с тобой!
– Этого нельзя. Твоя прописка действительна только в Париже. Я вернусь.
– У меня здесь деньги. Они под планкой на плече. Возьми, когда будешь целовать меня.
– Мне ничего не надо. У меня достаточно. Оставь себе! Мариль поможет тебе. Может быть, и Штайнер скоро вернется.
– Пора! – напомнил надзиратель. – Дети, ведь он же не идет на гильотину!
– До свиданья! – Рут поцеловала Керна. – Я люблю тебя. Возвращайся, Людвиг. – Она обернулась и взяла со скамьи пакет. – Здесь еда. Внизу проверили. Все в порядке, – сказала она надзирателю. – До свиданья, Людвиг!
– Я счастлив, Рут! Господи, я счастлив, что у тебя прописка. Теперь для меня здесь рай!
– Прошу! – сказал надзиратель. – Обратно в рай.
Керн взял пакет под мышку. Он был тяжелый. Керн вернулся в камеру вместе с надзирателем.
– Знаете, – сказал тот задумчиво через мгновение, – моей жене шестьдесят, и у нее небольшой горб. Иногда это бросается в глаза.
Служащий с мисками стоял перед камерой как раз в тот момент, когда Керн вернулся.
– Керн, – сказал Леопольд с безутешной физиономией. – Снова картофельный суп без картофеля.
– Это овощной суп, – заявил служащий.
– Можешь сказать, что это кофе, – возразил Леопольд. – Я верю тебе во всем.
– Что у тебя в пакете? – спросил вестфалец Мёнке.
– Какая-то еда. Я еще не знаю что.
