Луциус. — Он прошел мимо меня.
— Молчать, — приказывает Тирнон, его глаза безумные.
Но уже слишком поздно. Император пронзает Тирнона ледяным взглядом.
— Разберись с этим.
— Доминус… — слово звучит хрипло, в глазах Тирнона мелькает ужас. — Пожалуйста. Я умоляю тебя, прояви милосердие.
Император кивает головой в сторону Луциуса.
Мышца на щеке Тирнона пульсирует, а губы сжимаются. Глаза императора вспыхивают холодной яростью.
— Позволь мне, отец, — мурлычет Роррик. — Ты же знаешь, мне нравятся такие вещи.
Луциус встречает взгляд Роррика, и я понимаю, что они ведут молчаливый разговор. Луциус мрачно кивает Роррику.
— Нет. — Это слово вырывается из меня прежде, чем я успеваю его остановить. Это звучит не более чем протестующий возглас, но Роррик бросает на меня один горячий взгляд, и мое горло сжимается.
Тирнон напрягается. Мика делает шаг ближе ко мне.
Я смотрю Роррику в глаза.
— Нет. Нет, нет, нет. Пожалуйста. Пожалуйста, не делай этого.
Его губы сжимаются.
— Отвернись, Арвелл.
Это первый раз, когда Роррик произносит мое имя, и этого достаточно, чтобы я потеряла контроль над мысленной связью между нами. В моем сознании возникает тяжелая стена.
Нет, это не мой разум. Это разум Роррика. Он заблокировал меня.
Я царапаю ее, колочу по ней снова и снова.
Слева от меня Тирнон дрожит от едва сдерживаемого гнева.
Роррик бросает на брата взгляд, который я не могу расшифровать, но он напоминает мне тот, которым он смотрел на меня на следующий день после убийства Тиберия Котты.
— Тебе придется бороться сильнее, если хочешь выжить здесь.
Тирнон не двигается. Луциус переводит взгляд с Роррика на Тирнона.
— Это не твоя…
Движением, таким быстрым, что его рука становится размытой, Роррик вырывает сердце Луциуса.
Я непонимающе смотрю, как Луциус падает на землю.
Мертвый. Он действительно мертв.
Всего несколько часов назад он сидел передо мной, нахмурив брови и изучая свои карты.
Я открываю рот в беззвучном крике. Роррик бросает сердце Луциуса на землю и уходит.
Я беззвучно кричу снова, и снова, и снова.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Два часа спустя я сижу с Нерис в общей комнате. Остальные ушли, чтобы оплакать Луциуса в одиночестве. Ко мне все еще не вернулся дар речи, но сказать мне особо нечего.
— Роррик заставил тебя замолчать, — шепчет она.
Я киваю, и она тяжело вздыхает.
— Ты немного спятила, Арвелл. Если бы ты позволила себе закричать перед императором, ты бы умерла следующей после Луциуса.
Я просто смотрю на нее.
— Мы привыкли к жестокости императора. Ты — нет. Это понятно, и на твоем месте я бы отреагировала точно так же. Но если ты хочешь остаться в живых в этом месте, тебе нужно научиться не поддаваться эмоциям. По крайней мере, там, где это могут увидеть другие. Здесь. — Наклонившись, она прикасается к моей шее, и ее сигил вспыхивает.
Невидимая удавка ослабевает.
— Спасибо.
Она просто кивает.
— Сегодня ты спасла много жизней своим щитом. Нас застигли врасплох. Никто не ожидал, что вампир окажется готов умереть.
— Что ты имеешь в виду? Вы с Микой подняли щиты.
— Эфир в гранате мгновенно пробил мой щит. То, что ты видела, — это его остатки. Щит Мики почти исчез, когда появился твой, укрепив его и сохранив нам всем жизнь.
Щит грифона. Еще один дар, который каким-то образом передал мне Антигрус. Мне нужно узнать, как и почему он это сделал, но, что еще важнее, мне нужно научиться им управлять.
— Я не понимаю этих вампиров. Они действительно верят, что отмеченные сигилом могут вернуть им солнце?
Нерис понижает голос.
— Я слышала, что некоторые хранители сигилов предоставляют членам Совета вампиров временный доступ к солнцу. Один день, чтобы насладиться его теплом, прежде чем эффект исчезнет. Конечно, члены Совета вампиров вынуждены платить за этот день свободы, голосуя так, как нужно отмеченным сигилами. И, конечно, они всегда возвращаются, умоляя о еще одном дне.
Я могу себе представить, как сильно это выводит вампиров из себя. Быть обласканными императором, иметь столько власти в своих руках, и отдавать эту власть своим врагам в обмен на солнечное тепло.
— Совет вампиров очень тщательно скрывал происходящее, но несколько месяцев назад кто-то слил информацию самым влиятельным вампирам в этом городе. Вампиры узнали, что лидеры, которые их представляют, не только наслаждаются периодическим доступом к солнцу, но и голосуют против интересов вампиров, чтобы сделать это.
Я морщусь.
— Неудивительно, что вампиры в бешенстве. Я просто… я не понимаю. Совет вампиров мог бы обнародовать эту информацию. Они могли бы договориться с отмеченными сигилами, чтобы все вампиры могли перемещаться под солнцем.
Нерис пожимает плечами.
— Совет вампиров может и представляет вампиров, но ожидать, что он на самом деле будет действовать в их интересах, — наивно. Ты думаешь, что хранители сигилов действительно сражаются за нас?
У меня внутри все переворачивается. Тиберий Котта был таким. Он был единственным, кто действительно что-то менял. И я убила его.
Когда я не отвечаю, плечи Нерис опускаются.
— Одним из моих худших осознаний было то, как много людей без раздумий готовы пожертвовать свободой других ради собственных незначительных удобств. Я ненавижу вампира, который сбежал сегодня. Я ненавижу его за то, что из-за него мы потеряли Луциуса. И все же… я не виню вампиров, что они злятся. Трудно поверить, что здесь когда-нибудь все изменится к лучшему. Для кого бы то ни было. — Она подтягивает колени к груди и обхватывает их руками. В этот момент она выглядит странно хрупкой, почти уязвимой. Я и представить себе не могла, что когда-то увижу ее такой.
Мы долго сидим в тишине, пока слезы не начинают катиться по ее щекам.
Я знаю Нерис достаточно хорошо, чтобы понимать, что она предпочла бы, чтобы я не обратила на это внимания. Я позволяю ей сохранить свою гордость, мрачно сосредоточившись на своем любимом кинжале — который мне подарила Кассия — который внезапно стал отчаянно нуждаться в чистке.
К тому времени, когда я перехожу к последнему метательному кинжалу, Нерис вытирает слезы со щек.
— Ты, наверное, думаешь, я слабая.
— Нет.
Она поднимает бровь, и я понимаю, что мой голос прозвучал резче, чем мне хотелось. Я вздыхаю.
— Чтобы скорбеть, нужна сила. Легче окутать себя оцепенелой апатией и отказываться думать о тех, кого ты потерял, но это оказывает тебе медвежью услугу. Боль не уходит, она просто затаивается, ждет, пока у тебя не останется другого выбора, кроме как признать ее. Но к тому времени она уже обзаводится зубами и когтями. И она разорвет всю твою жизнь на куски, если
