в прах, а Тирнон по-прежнему будет выглядеть как мужчина в тридцать с небольшим.
— А твой… брат? Когда мы были молоды, казалось, что вы росли вместе, но он тоже вампир.
— Роррик старше меня на шесть лет.
— Трудно понять, как вы можете быть родственниками, — бормочу я. Еще труднее понять, как он может быть родственником императора, которому почти девятьсот лет.
Тирнон вздыхает.
— Несмотря на жестокость нашего отца, Роррик когда-то был лучшим из всех, кого я знал. В детстве он переживал одну потерю за другой и цеплялся за остатки своей человечности. Именно я толкнул его за край. Я сделал это с ним.
Я резко втягиваю воздух.
— Как?
Покачав головой, он целует меня в лоб.
— Снова секреты. — Я хмурюсь, и он морщится.
— Мне нужно время, Арвелл. — Он убирает мои волосы с лица. — Расскажи мне о своих братьях.
Боги, они обожали Тирнона. Всякий раз, когда он приходил посмотреть, как я тренируюсь, они сопровождали его и с готовностью выполняли все указания, когда он занимался с ними. Особенно Эврен, он относился к Тирнону как к герою. Для двух мальчиков, оставшихся без отца, он был всем.
Когда он ушел, они скучали по нему почти так же сильно, как я.
Проглотив старую горечь — на этот раз на императора, а не на Тирнона — я пытаюсь улыбнуться.
— Эв по-прежнему очень сообразительный. А Гер… он сделает для своего брата все, даже когда тот его раздражает. Они становятся хорошими мужчинами. Такими, которыми я могу гордиться. Тем, что…
— Вырастила их, — заканчивает Тирнон, кивая. — Если они хорошие люди, то это потому, что ты показала им, как быть хорошими, несмотря на все тяготы вашей жизни. Ты должна гордиться, Велл.
— Просто… Не имея возможности поговорить с ними…
— Кстати об этом. — Тирнон снимает меня с себя, как котенка, скатывается с кровати и наклоняется, чтобы порыться в ящике. Свет эфирных ламп отражается от зеркала в его руке.
— Оригинал починить не удалось, но маг смог считать его энергетическую сигнатуру. Это зеркало соответствует зеркалам твоих братьев. Так что ты сможешь снова с ними разговаривать.
У меня снова начинает печь глаза, и я прерывисто вздыхаю.
— Ты не представляешь, как много это для меня значит.
— Представляю. — Он улыбается той широкой, прекрасной улыбкой, которую я когда-то обожала.
Я улыбаюсь в ответ.
— Да, полагаю, представляешь.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Уже поздно, когда я собираюсь покинуть комнату Тирнона на следующее утро. Тирнон отменил тренировку Империуса, чтобы дать им несколько часов на скорбь, и мы провели это время в постели. Мне удалось быстро поговорить с Эвреном и Геритом, извинившись за то, что я «случайно разбила» свое зеркало.
Я не хочу, чтобы они беспокоились еще больше, чем сейчас.
Мое новое зеркало надежно спрятано в ящике стола. Я так скучаю по своим братьям, что у меня внутри постоянно ноет.
— Я перевезу твои вещи в квартал империумов, — шепчет Тирнон, когда я ухожу.
Я поворачиваюсь и прислоняюсь к двери.
— Хм.
Одна темная бровь взмывает вверх, и он закидывает руки за голову.
— Ты хотела стать империумом. Империумы должны жить в квартале Империуса.
Я не выиграю этот спор.
— Хорошо.
Я медлю, и Тирнон прищуривается.
— В чем дело?
— Нерис сказала мне, что хранители сигилов шантажируют членов Совета вампиров солнцем.
Он вздыхает.
— Нерис вдруг стала невероятно болтливой.
Я бросаю взгляд в сторону его частного сада.
— Ты когда-нибудь ходил к ним? Я знаю, что ты скучаешь по солнцу.
Его слова прошлой ночью эхом отдаются в моей голове. Я скучал по тебе больше, чем по солнцу.
— Отмеченные сигилом могут принести нам лишь временное облегчение. — Он спускает ноги с кровати и пересекает комнату, чтобы подойти ко мне. — Эти вампиры борются за то, чего даже самые могущественные отмеченные сигилами не могут им дать — полный доступ к солнцу на всю оставшуюся жизнь. — Он смотрит мне в глаза. — Одержимость тем, чего ты не можешь иметь, постепенно уничтожит все, кем ты являешься и кем мог бы стать.
Его взгляд полон решимости, и тянется ко мне, касаясь ладонью моей щеки. Сердце подскакивает к горлу, и я чувствую странное желание… заплакать.
Тирнон вздыхает, заправляя мои волосы за ухо.
— Тебе нужно идти на тренировку.
— Тирнон… нам нужно скрывать это от других? — Я жестом указываю между нами.
— Нет. Нет ничего… неожиданного в том, что члены Империуса заводят… романы с новобранцами. Но если император узнает, кто ты на самом деле…
— Он не узнает. У него нет причин копаться в моем прошлом. Надеюсь, так все и останется. — Я смотрю на него. — У тебя было много интрижек с новобранцами?
Он внезапно улыбается, и мое сердце замирает.
— Арвелл Дациен. Ты… ревнуешь?
Я закатываю глаза.
— И это говорит мужчина, который задавал мне вопросы о Каррике?
Он хмуро смотрит на меня, услышав имя другого мужчины, но его рука ласкает мое лицо, теплая ладонь касается моей щеки.
— Никаких интрижек. По крайней мере, здесь. Когда я был на фронте… меня переполняли ярость и боль. Я знал, что больше никогда тебя не увижу, и думал, что если потеряюсь в других женщинах, то забуду тебя.
В этом нет ничего неожиданного. Я даже не знаю, зачем вообще подняла эту тему. Это как сдирать корочку с раны, ожидая, когда она начнет кровоточить. И все же я не могу остановиться.
— Орна была одной из них?
Выражение лица Тирнона становится суровым, и я понимаю, что права. Я вырываюсь из его объятий, и он вздыхает.
— Да. Это была одна ночь. Мы оба тонули в горе. Орна глубоко любит своего сира. В то время она бунтовала против него, была в ярости из-за какого-то его поступка. Сейчас они подумывают завести ребенка.
Мои кулаки разжимаются. Этого я не ожидала.
— Она заботится о тебе. — И она знает, как сильно страдал Тирнон с тех пор, как встретил меня. Не только из-за пыток, когда он отказался говорить императору, кто я такая, но и из-за его ярости, когда он был на фронте, его глубокой потребности защищать меня даже сейчас.
Тирнон кивает, и я вздыхаю.
— Ну, похоже, она хороший друг. Я рада, что в твоей жизни есть такие друзья, как она. Полагаю, мне просто нужно заставить ее полюбить меня.
Тирнон одаривает меня кривой улыбкой.
— Удачи тебе с этим.
Мое сердце согревается, как бывает каждый раз, когда я вижу редкий проблеск этой знакомой улыбки. Теперь я начинаю понимать, почему он так редко говорил о своей семье, когда
