Куда чаще она не искала обходных путей, действовала прямо и разумно, больше по-мужски, чем по-женски. Константину нравилось дразнить это её упрямство, нравилась рациональность её суждений.
Как это случилось? Когда? Почему столько лет он даже не смотрел на окружающих женщин – и вдруг за несколько дней увлёкся барышней Титовой настолько, что воспользовался первым же удобным поводом, чтобы сделать ей предложение?
Слухи – только повод и ничего кроме,иначе он просто не стал бы её целовать. Не пришло бы в голову задирать барышне юбку, если бы не помнились так отчётливо тонкие, заледеневшие от студёной февральской воды лодыжки. Не испугала бы до такой степени угроза её жизни. Не пытался бы он таскать её за собой туда, где посторонней особе нет места, не рассказал бы о водяных и Нави и всём остальном, не искал бы повода снова притянуть её к расследованию, списывая своё собственное желание быть рядом на возможное недовольство Маргариты. Даже несмотря на то, что последнее может быть правдой.
Он увлёкся ею всерьёз.
Нет, не увлёкся. Влюбился. Просто слишком давно не чувствовал ничего подобного, слишком привык к пустоте и одиночеству, которые лишь отчасти заполняла Пашка,и умудрился пропустить, в какой момент всё изменилось.
Сейчас, запоздало осознав всё это, Хмарин ощущал смятение. Он отвык думать о будущем и что-то планировать. Нет, о дочери, безусловно, думал: ей надо было выучиться, вырасти, выбрать подходящего жениха. Но всё это было где-то настолько далеко, что пока не стоило внимания. Пока Павлина только начала учиться, и какие уж тут женихи!
Он совершенно отвык думать о себе и о том, чего хочется. Не из излишней скромности и жертвенности; просто слишком давно ему ничего не хотелось, не считая естественных и служебных надобностей.
К изменениям в жизни предстояло еще привыкнуть, а вечерний сырой Петроград, пахнущий близкой весной, оказался для этих мыслей отличной компанией. Хмарин не заметил, как ноги донесли его до дома – глубокой ночью уже, в темноте. Пусть за то время, которое заняла дорога, он не успел достигнуть умиротворённого спокойствия, но один важный вывод для себя сделал: каким бы странным это ни казалось, но жизнь продолжается. Он – живой, и не просто должен жить ради каких-то важных целей вроде будущего Павлины, но и хочет этого.
А еще он хочет, чтобы рядом была Анна, и непременно придумает, как этого добиться. Сегодня он, конечно, сглупил, но завтра будет новый день и непременно найдётся выход.
Жизнь не кончается и не ограничивается прошлым. И как приятно не только знать это, но – чувствовать…
ГЛАВА одиннадцатая. До Калашниковской набережной
1 марта 1925
Не ставшую женой невесту Алёшина звали Фединой Марьей Николаевной. Повезло, агент нашёл пару писем от неё к Владимиру и несколько написанных после егo смерти, к его родителям. Все они, кроме первого, были без обратного адреса со штемпелями случайных почтовых отделений центральной части города.
По первому адресу её вспомнили, но смутно. Лучше дело обстояло с отцом, чиновником двенадцатого класса из городского департамента благоустройства, но и он с семьёй съехал с квартиры перед той дачной историей – а после не появился, очевидно наняв другое жильё. Запрос о нём в департамент отправили, но тот был едва ли не самым большим и бюрократически запутанным в Петрограде, если не считать военных и дворцовых учреждений, содержал два с половиной десятка подразделений, а в каком именно состоял Федин – никто не знал.
По большей части Хмарин в этот день занимался другими делами, а голова была и вовсе занята неслужебным вопросом: он по-прежнему не мог придумать, как вновь объясниться с Анной. В молодости, не лишённый некоторого обаятельного нахальства, он легко мог придумать уловку, чтобы привлечь или удивить понравившуюся ему барышню, а тут… Сложная она всё-таки, гордая, самостоятельная, как бы ещё сильнее всё не испортить!
Колечко подобрал, это оказалось самое простое,и с размером должен был угадать. Но как уговорить барышню его принять, как вообще заговорить, чтобы она согласилась выслушать? Извиниться стоило, конечно, но вряд ли она после предыдущих извинений достаточно смягчилась к нему, чтобы разрешить ещё одни. Да и получатся ли они лучше? Хмарин надеялся, что на этот раз во всём разобрался правильно и решение принял верное, но ему еще Анну в этом убедить надо!
День тёк своим чередом в привычной рутине, вечер неумолимо близился, а яснее не становилось.
Зато Маргариту он предсказал правильно: когда позвонил договариваться о встрече, ведьма первым делом спросила, приведёт ли он «хорошенькую куколку», а в ответ на неуверенность – решительно заявила, что без неё может и не являться. Других знакомых подобного толка у Хмарина не водилось, а обращаться за помощью к незнакомым – хотелось ещё меньше. Прекрасный повод вновь увидеться с Анной, провести с ней вечер,и, может быть, подвернётся возможность…
Разведка позволила установить, что сегодня Анна работала в прозекторской и с материалами в лаборатории, и Ряжнов, выступавший здесь его агентом, посмеиваясь, сообщил, что часов в шесть сможет отпустить барышню на свидание. Константин против такого толкования их встречи не возражал, условился только, чтобы старик не болтал и не испортил сюрприза – в этом на него можно было положиться.
Анна же, не знавшая о выводах Хмарина и его решении, день прожила в весьма дурном настроении, как и прошлую ночь. Спать она ушла рано, чтобы не встретиться с братом, поплакала в одиночестве от обиды, сумела выспаться – но встала совершенно разбитой и с тяжёлой головой. Ничего приятного, зато Натан не расспрашивал, списав дурнoе настроение на самочувcтвие. Рассказывать брату о вчерашнем явлении сыщика она не собиралась.
Попеременно Анна то сокрушaлась,то сердилась на Константина,то жалела о своей горячности – то корила его за чёрствость. Надежда на лучшее спорила с обидой и мыслями о том, что на этом их роман кончился, не начавшись, и Анна, совершенно измучившись, нашла утешение в работе.
Первый календарный день весны прошёл без неожиданностей. Горожане бедокурили не больше обычного, попавшие на стол покойники не преподносили сюрпризов. Это, с одной стороны, радовало, потому что дурное настрoение заставляло с недоверием относиться и к собственному мастерству, а с другой – удручало, потому что интересная, нетривиальная задача могла бы встряхнуть.
Домой вечером совершенно не хотелось. Одного дня оказалось недостаточно, чтобы вполне успокоиться и взять себя в
