Читаем без скачивания Производство пространства - Анри Лефевр

Так может ли «субъект», сам обреченный на абстракцию, избежать распыления пространства на изображения, знаки, связные и бессвязные источники информации? Для мыслящего «субъекта» пространство предстает зеркалом, однако сам «субъект», как у Льюиса Кэрролла, попадает в зазеркалье, становясь переживаемой абстракцией.

V. 13

В процессе становления абстрактного пространства совершается еще одна подмена, не менее важная, чем перечисленные выше: подмена места жительства жилищной средой; последнюю отличает абстрактная функциональность. Господствующие классы завладевают абстрактным пространством по мере его формирования (которое является результатом их политической деятельности, но не совпадает с ней); они применяют его как орудие власти, но не забывают и о других способах его использования: организации производства и средств производства, извлечении прибыли.

Поэзия, заключенная в слове жительство («…Поэтически жительствует человек на этой земле», – говорит Гельдерлин), не отменяет того факта, что на протяжении столетий оно имело смысл только применительно к аристократии. Архитектор возводил религиозные здания, дворцы и крепости, состоя на службе «сильных мира сего», дворян и духовенства. Особняк, жилище клонящейся к упадку аристократии, которой вскоре будет подражать (крупная) буржуазия, требует роскошных, пышных покоев, расположенных, однако, в стороне от проходных мест: улицы, площади, проспекта. Комнаты выходят окнами на парадный двор. Аристократ не желает видеть и не хочет, чтобы видели его, – разве что на торжественных церемониях. Он самодостаточен. Поэтому главное во дворце или особняке – его внутренняя планировка. При всем его великолепии в нем сохраняется нечто органическое, природное; этим он и привлекателен. Фасад имеет второстепенное, побочное значение; нередко он отсутствует. Его заменяет строгий монументальный портик, парадное крыльцо, выходящее во двор. Во внутреннем пространстве хлопочут домочадцы; господина окружают свои – жена, дети, ближняя и дальняя родня, – в свою очередь, окруженные прислугой. Уединения нет, оно не имеет смысла. Места уединения придумала буржуазия и обуржуазившееся дворянство одновременно с фасадом. Тем не менее «службы», конюшни, кухни строго отделены от помещений, где живут господа, чья гордыня, надменность, потребности и желания распространяются на присвоенные ими локусы.

Буржуазное жилище берет дворянский особняк за образец, но подражание немедленно обнажает совершенно иное наполнение пространства. Парадные комнаты – гостиная, столовая, курительная, игровая зала – служат предметом неусыпных забот: пышное убранство, меблировка. Они расположены иначе, нежели в аристократическом доме; они смотрят на улицу – дверями, окнами, балконами. На первый план уже выходит зримое, визуальное. Фасад, украшенный скульптурами, балясинами, лепниной, предназначенный для того, чтобы быть увиденным и видеть окружающее, выстраивается вокруг балконов. Линия смежных фасадов обеспечивает непрерывную протяженность улицы, которая уже редуцирована к проходной функции. Однако пока она еще очень важна. Вычерчивая фасад и тщательно отделывая его, архитектор оживляет улицу и создает городское пространство. Расположение улиц и проспектов, площадей и парков еще подчинено рационалистической перспективе. Пространство уже лишается органичности, но сохраняет определенное единство. Буржуазный жилой дом пока не превратился в коробку. Что же касается «функций» (еды и питья, сна и занятий любовью), то они уходят вглубь. Их строго осуждают, считают грубыми и вульгарными и ссылают на задворки дома: на кухни, в ванные, ватерклозеты, спальни, зачастую расположенные вдоль или в конце темного коридора или выходящие в маленький мрачный дворик. Коротко говоря, в рамках господствующего отношения «внешнее – внутреннее» предпочтение отдается внешнему. Эрос исчезает, причем парадоксальным образом: в двусмысленном интимном, личном пространстве гостиных и особых скрытых комнат. Психоанализ пространства показывает, что в буржуазном пространстве действует фильтрация эротики, вытеснение «похоти», цензурирование и цензура. Слуги же, челядь, живут наверху, под самой крышей. Жилое пространство есть царство торжественного морализма (неведомого аристократии), семьи и супружества – генитальности, – красиво именуемых «личной жизнью» и «уютом». Внешнее берет верх в отношениях «внутреннее – внешнее», потому что только оно имеет значение: то, что видно и что выставлено напоказ. Однако ценность внутреннего, в котором умирает Эрос, обманчивым образом повышается. Плотные шторы обособляют внутреннее от внешнего, отделяют балкон от гостиной, хранят «личное» и обозначают его. Иногда шторы раздвигают, и тогда фасад залит светом: в доме праздник. С другой стороны (и для других) ансамбль дополняется тем, что именуют «предметами искусства», иногда живописными или скульптурными ню, накладывающими на него «печать» природы или разврата, – дабы вернее отбросить подальше и то и другое.

Переживание пространства также является предметом теоретического анализа. Конечно, было бы слишком тривиально сделать акцент на повседневном переживании и перенести его непосредственно в теорию. Описывая «вред» лифта, который, позволив людям зажиточным попадать на верхние этажи многоэтажных зданий, разорвал при этом связи, возникающие благодаря лестнице и лестничной площадке, мы далеко не уйдем. Но теория не должна выносить за скобки переживание ради утверждения понятий. Напротив: переживание входит в теорию, снимая разделение (но не различие, разграничение) между осмыслением и жизнью. Анализ обуржуазившегося пространства подтверждает теорию абстрактного пространства. Более того, объединяя переживание и осмысление, он выявляет содержание абстракции и тем самым устраняет границу между чувственным и теоретическим. Когда чувства становятся теоретиками, теория раскрывает смысл чувственного.

«Восходящий» капитализм, капитализм «прекрасной эпохи» (с конкуренцией, великолепной нормой прибыли и слепым, но быстрым накоплением), для начала, как известно, произвел для рабочего класса многочисленные трущобы на периферии. Очень скоро пространство здания с традиционными внутренними отношениями – буржуазия внизу, рабочие и слуги в мансардах – оказалось уничтожено. Трущобы были вынесены на периферию, в пригороды, а с ними и комнатушки, расположенные сначала в темном коридоре, на заднем дворе, иногда в подвале. Это – «прекрасная эпоха» буржуазии.

Именно тогда сложилась жилищная среда с ее коррелятами: минимальной жилой площадью, качество которой оценивается количественно, блоками и дистанциями; также минимальной инфраструктурой и запрограммированной окружающей средой. На самом деле с помощью таких приблизительных расчетов определяется не что иное, как нижний порог допустимого. Впоследствии, в ХХ веке, трущобы постепенно исчезают. В пригородном пространстве возникают коттеджи и «строительные комплексы», контраст между которыми не уступает контрасту между богатыми домами и лачугами бедняков. Тем не менее опыт «прожиточного минимума» оказался полезным. Коттеджи и новые поселки близки к нижнему порогу общежития, за которым выживание становится невозможным, ибо любая общественная жизнь сходит на нет. Пространство, подчиненное глобальной стратегии и единой власти, тем не менее разделяется внутренними незримыми границами. Границы пролегают не только между уровнями – локальным, региональным, национальным, мировым. Они обозначают те зоны, где люди, чтобы выжить, вынуждены ограничиться «наипростейшим выражением», свестись к «минимальному общему знаменателю», – и зоны, где люди могут расположиться с комфортом, где они обладают главной роскошью, временем и пространством. «Границы» – слишком слабое слово, и оно скрывает суть. Скажем так: линии разлома гомогенности, из которых вырисовываются весьма сложные, хотя и невидимые глазу, истинные конфигурации «реального» социального пространства.

Широко распространенное представление об иерархии уровней, упорядоченных измерений и переменных, скрывает эту реальность. Оно подменяет конкретное отношение «гомогенное – разбитое» логической импликацией, формальной конъюнкцией-дизъюнкцией. О пространстве рассуждают так, словно оно более или менее органично «организует» входящие в него элементы – блоки и планы, компоновку и плотность заселения, (формальную) морфологию и функциональность, урбанизацию и архитектуру. Дискурс о пространстве описывает то, что видят глаза с куда более серьезным врожденным дефектом, чем близорукость или астигматизм: такой дискурс утаивает смысл реальности. Он покрывает его слоем идеологических искажений, которые выглядят, напротив, внеидеологическими (лежащими по ту сторону идеологии). Каких искажений? Эстетики и эстетизма, рациональности и рационализма.