Зловредный камень под первым путником хлюпает, глубже погружаясь в болото. Человек вскакивает и с отчаянным видом устремляется вперед. Второй легко поднимается с так и не шелохнувшегося валуна и тоже ступает в болото. Огоньки вздрагивают. Огоньки останавливают свой хаотичный танец и – цепочками, струйками, а затем и целой приливной волной, состоящей из дрожащего света, – тянутся к людям. Первый вопит от ужаса и, выронив слегу, зачем-то задрав к небу руки, валится на колени. Волна захлестывает его с головой. Второй останавливается, с виду спокойный; лишь чуть учащается его свистящее, хлюпающее дыхание. Двинув плечами, он сбрасывает ненужный плащ. Первые капли прилива обрызгивают стоящего, касаются темной массы переплетенных мышц и сухожилий – и всасываются, как вода, окропившая сухую землю. Свет окатывает человека, разбивается о его грудь. Человек вступает в этот бушующий, мертвецкой зеленью горящий прилив, как купальщик в незнакомое, но теплое море. Море бурлит, вскипает сердитым валом. Прилив ли поглощает человека, человек ли поглощает прилив – некоторое время сложно разобрать в судорожном, затопившем болото сиянии. Затем свет гаснет. Становится темно и совсем непонятно – было ли это? Не было ли?…
Лаури уже почти задремала от выпивки и усталости, когда на дорожке перед домом заскрипели шаги. Вскинувшись, девушка распахнула глаза – как раз вовремя, чтобы увидеть вступающую в полоску света фигуру. Лаури присмотрелась и, вскочив, завизжала от ужаса. И было от чего.
Пришедшего из темноты с ног до головы облепила грязь, так что лицо казалось черной маской. И в черной этой маске, чуть выше, чем у людей расположены глаза, фосфорически мерцали два огня.
Услышав вопль, чудовище остановилось и как будто с недоумением тряхнуло головой.
– Ты чего орешь? – обиженно спросило чудовище.
– М-м… Марк? Г-глаза… – Лаури ткнула в бледно светящиеся шары.
Чудовище подняло руку и провело пальцами по лбу. Огни, отделившись от того, что оказалось свесившимися на лицо прядями, испуганно вспорхнули.
– Тьфу, – сказало чудовище. – Болотные огни прилипли… Орать-то зачем?
Лаури стало нестерпимо стыдно, так что краской обожгло щеки. А за стыдом, конечно, пришла и злость.
– Какого черта?! Исчезаешь, слова не сказав… приходишь весь в каком-то дерьме и с болотными огнями…
– Ты еще бутылку потреби – я и не с тем приду.
Лаури покосилась на опрокинутую бутылку, из которой выливались остатки виски. Облегчение накатило теплой волной. Немалую часть этой волны составляла «Коннемара», так что девушка тряхнула головой и расхохоталась. Вытянув руки, она шагнула вперед, к Марку, и он тоже шагнул навстречу. Падавший из открытой двери свет осветил его лицо. Лаури радостно вскрикнула, потому что лицо было прежним, хотя и очень грязным. Затем свет блеснул в глазах ночного гостя. И девушка попятилась. Она больше не кричала. Она пятилась и пятилась, пока не уперлась лопатками в дверной косяк. В голове мелькнуло что-то о том, что мертвецы не могут переступать порог дома без приглашения. Глупейшая мысль, но Лаури все же спиной ввалилась в комнату и сжала дверную ручку.
Пришедший из темноты остановился. Он смотрел на Лаури этими странными, новыми глазами, и она не смогла разобрать их выражения.
– Ты боишься меня, – констатировал пришелец. – Ты не боялась, когда я был освежеванным трупом… а теперь боишься. Жаль.
Он развернулся и сделал шаг. Следующий шаг уже унес бы его из желтого светового прямоугольника обратно в ночь – туда, где на болотах мерцают светляки и над курганом горят живые огни. Но сзади набежали, вцепились. Тонкие руки обхватили уходящего, так и не дав ему ступить за черту.
Глава 9
На пустынной горе
Он вынырнул на поверхность, задыхаясь и отплевываясь, и понял, что мир изменился безвозвратно. Ночь перестала быть ночью. Нет, над ним раскинулось небо в белых крупинках звезд, среди которых величаво и размеренно выступал над горизонтом Орион. Но цвета ночи стали другими. Серый – там, где сгущалась тьма, где пустота повисла над болотом. Серый обозначал пустоту. Там, где кипела суетливая жизнь мелких болотных тварей, виднелась пульсация за гранью видимого спектра. А в изогнувшемся над хлябью небе парил ястреб. Что делать ястребу на плоском и голом болоте в этот неверный час? Однако ястреб кружил, точно так же, как кружил над окутанным дымом лесом три года назад на Вайолет.
У вынырнувшего оставалось очень мало времени. Если до первых солнечных лучей никто не предъявит на него свои права, он навеки будет принадлежать волглой трясине, безнадежной топи, серой, с пульсацией жизни и крови, ночи. Так случается со всеми, кто хлебнул мертвой воды.
Подняв лицо к небу, изменившимися глазами он поймал ястреба. Птица вскрикнула, свирепо и тоскливо, и болото перевернулось. Сейчас он смотрел на топь сверху и видел, как новые токи земли зажигают мерцающие огни. Как в лужицах отражаются стебли осоки, как маленькая лиса торопливо возвращается с промысла, как черные утки спят в камышах. Он увидел и прерывистую ленту тропы. Дед почему-то называл ее «тропой факельщика».
Названия сделались очень важными, потому что у того, кто выбрался из болота, пока не было имени. Его не звали ни Марком, ни Оле, ни даже личинкой, если у личинок, конечно, бывают имена. Его не звали никак. Ястреб, поймав крылом восходящий поток воздуха, заложил следующий круг.
Дом в конце тропы отсюда, сверху, казался раскрытой коробкой с праздничным кексом. На четыре стороны распахнулись стенки коробки – желтые четырехугольники падающего из окон света, а в окнах гостиной к желтому прибавились красноватые блики огня. Дом горел, как бакен в море тьмы. Та, что разожгла огонь, ждала на пороге. Ястреб никогда никого ни о чем не просил, ибо это не в природе ястребов, но тут он молча взмолился: «Дождись!»
Они сидели на кухне и пили чай из стаканов в древних серебряных подстаканниках. Ночь за окном медленно, неохотно уступала место рассвету. Стекло запотело, вниз скатывались тяжелые капли. Еды в доме, конечно, не было, а Марку очень хотелось есть. Хорошо хоть, что нашелся пожелтевший сахар в стеклянной банке. Марк взболтнул чай в стакане ложкой. Закружились поднявшиеся чаинки.
– Как твои глаза.
– Что?
Лаури кивнула на стакан с чаем:
– Кружатся…
В ванной, смыв с себя грязь и торфяной запах под струями ледяной воды, Марк наконец-то заглянул в зеркало. Из зеркала смотрело знакомое лицо. Лишь на щеках появилось несколько мелких оспинок, как от ветрянки. Но вот глаза… да, действительно неприятные глаза. Прежде темно-карие, сейчас они были словно тоже побиты оспой. Угольно-черные пятна чередовались с прозрачными, цвета чистейшей родниковой струи, промоинами. И черные эти пятна, чернее самих зрачков, медленно плыли в окружающей их прозрачности. Так кружит проекция звездного неба на куполе планетария, только вот цвета поменялись местами: черные звезды, светлая пустота между ними. От такого, пожалуй, и заорешь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
