Безропотно повиноваться? Служить? В каком-то смысле любить, как жертва любит террориста? «Я поклоняюсь насилию, люблю его, служу ему, ибо таков мой идеал». Что это за идеал?
Ясно, что это не может быть идеалом для христианина — как ты ни переформатируй христианство. Впрочем, если под переформатированием понимать «превращение», то можно все. Если «кто что в плане смыслов создал, тот это и пожрать должен», тогда…
Христианство создало личность в классическом ее понимании. Оно же, если речь идет о «превращении», должно ее уничтожить? Христианин не покорен злу. Он душу свою от него сберегает. Может быть социально отстраненное христианство. Но (вне ситуации превращения) экзистенциально отстраненного христианства быть не может. Драма борьбы за душу сил метафизического добра и метафизического же зла, Бога и Дьявола не изымается из христианства. Если речь не идет о ситуации превращения. «Покоритесь насилию и возлюбите его, откажитесь от моральной и экзистенциальной критики…» Только превращение может побудить христианство к чему-то подобному.
Криминальному классу нужна криминальная религия. Не религия, готовая спасать заблудшую криминальную душу, а религия, готовая метафизически санкционировать покорность… Кому? Представим себе успех эксперимента по созданию беспрецедентно покорного контингента. Представим себе, что этот контингент (антропопродукт, сооруженный по воле специфического заказчика) будет за пайку вкалывать и благодарить, благодарить и вкалывать… Ну, так скажем, хозяина. Хозяин, получив такой контингент, стрижет сверхприбыль и жиреет…
Чего же не хватает в этой «социальной мистерии»? Грабежа в ней не хватает… Криминальной оргии… Ну, доходяги в лагере… Ну, раздавленные рабы… Превращение мира (и даже страны) в криминальную зону? Криминальная культура, криминальная (вне спасающая криминальные души) религия… В чем тут основная проблема? Зона не самодостаточна. Криминалитет может организовать некую социальную Систему на своих, достаточно специфических основаниях. Но такая Система — это субъект криминальной деятельности. Субъекту нужен объект. Система — это «пожирающее». Ей нужно «пожираемое». Криминальный социум должен грабить другой, некриминальный, социум. То есть он по определению является не жизнесоздателем, не жизнеорганизатором, а, так сказать, жизнепользователем.
Революционер — враг существующего порядка. Но он хочет организовать другой порядок. Ради этого он идет на жертвы, бросает вызов закону и власти. Он может организовывать в том числе и криминальные действия ради своей победы. Чем занимался Камо? Именно этим. Но, придя к власти, революционер будет организовывать жесточайший порядок ради осуществления своего Идеала.
Криминальный субъект, как бы «велик и могуч» он ни был, не будет (а) заваливать власть и (б) устанавливать свою, беря на себя ответственность за жизнеустройство. Он не устроитель, а специфический пользователь.
«Мы живем в государстве, а они — в банде», — говорит в кинофильме начальник милиции, устанавливающий советскую власть, своему порывистому молодому сотруднику, не понимающему, почему надо бандитов судить по закону («они-то, мол, нас не судят»).
Банда — это высокоорганизованная социальная система, готовая грабить общества с любым типом государственной власти. И не готовая эту самую государственную власть осуществлять. Просто не понимающая — зачем.
Есть одиночные и плохо изученные случаи, когда банда, не отказываясь от своей сущностной и функциональной специфики, создавала государства. Примерами таких мафиозных, криминальных в строгом смысле слова государств являются так называемые «пиратские королевства». Наверное, можно немного расширить список, причем достаточно аккуратно. Колумбия — криминальное государство? Она была им в течение какого-нибудь периода?
Или все же наркомафия в Колумбии правила бал, но не огосударствлялась до конца — ни функционально, ни сущностно? Мне представляется, что даже в Колумбии окончательного огосударствления наркомафии все же не происходило. В том числе и по причинам сугубо рационального свойства. Ну, огосударствились… Что дальше? Новых забот — чрезвычайно много. А новых возможностей, причем лакомых, таких, которыми хочешь и можешь воспользоваться?
Я никоим образом не хочу сказать, что Россия воплотила то, что не удавалось сделать Колумбии, и стала пиратским королевством. Я описываю одну из тенденций, причем не в том виде, в котором она отчасти реализовалась. Это я описал много лет назад в книге «Постперестройка». Здесь же я хочу экстраполировать имеющиеся тенденции далеко за их нынешние рамки. И не для того, чтобы дать политический прогноз. А для того, чтобы нащупать некий условный альтернативный метафизический (и именно метафизический) потенциал цепи перестроек (перестройки — 1, — 2, — 3 и так далее), коль скоро эта цепь будет реализована.
Я мог бы поступить гораздо проще, сославшись на Танатос как дух перестроек. И указав, что коль скоро дух таков, то он и восторжествует при движении по перестроечной траектории. Я мог бы, далее, привести живые примеры на эту тему. Но я не агитпропом занимаюсь. Я не других уговариваю. Я сам для себя в чем-то разбираюсь. И пусть лучше это разбирательство, неся в себе переборы и шероховатости, что-то доуточнит, чем эти уточнения будут выведены за скобки во славу гладкости осуществляемых построений.
Да, я рассматриваю одну тенденцию и экстраполирую оную за всяческие пределы. Да, это называется антиутопия. Но не зря ведь используется такой жанр. Видимо, он позволяет что-то понять в реальном процессе. Конечно же, если не впадать в соблазн прямого отождествления реальности и антиутопии. Так я и не поддаюсь ничему подобному. Я слишком хорошо понимаю, чем это чревато. И потому так подробно оговариваю условность осуществляемой мной интеллектуальной игры. А также ее роль в проводимом исследовании.
Что же именно я хочу доводить до логического завершения? Прежде всего, некий частный, но очень важный принцип перестроечного мышления (и действия), который я называю «инверсией».
Перестройщик не отказывается от методов, применяемых проклинаемой им идеократией. Он всего лишь выворачивает эти методы наизнанку. Он хочет по-прежнему руководствоваться передовым учением, но другим… Учиться у классика… Но у другого… Воевать с врагом, а не исследовать явление… Но врагом становится то, что недавно еще было духовно единокровным. Чем единокровнее это было вчера — тем ненавистней оно теперь. И наоборот.
Идеократия, в которую перестройщик входил в качестве интеллектуала или даже умствующего чиновника, создала систему описаний того, что она назвала своим онтологическим (и даже «светско-метафизическим») врагом, — капитализма. Перестройщик может высмеивать отдельные штрихи в картине, созданной ужасной идеократией для описания ужасности капитализма. Но он картину не пересматривает. Он говорит: «Вы это назвали ужасным злом? А это, на самом деле, благо. Огромное и несомненное благо! Зло же — это вы!» Что такое «это», которое надо было раньше разрушать, а теперь возводить на своей земле как храм блага и истины? Перестройщик не пересматривает характеристик «этого», данных идеократией: «Да, характеристики «этого» именно таковы! Но это не возмутительно, а замечательно! И будет осуществлено там, где с этим боролись. А все, что продолжает борьбу с «этим», будет сметено!»
«Это», то бишь капитализм, предъявлялось советской идеократией своему обществу как мерзость и наделялось потому «грабительской сущностью». Обладало ли «это» именно грабительской сущностью, вменяемой ему советской идеократией? Верила ли сама идеократия в такое описание или считала его необходимым для народа идеологическим мифом?
В любом случае, советская идеократия осуществляла два действия! Два, а не одно!
Действие № 1 — наделение противника набором предельно негативных характеристик. Противник мерзок и отвратителен до крайней мыслимой степени. Ибо у него такая-то сущность. Можно осуждать такое действие. Называть его лубком, клеветой, перебором, наконец. Но только надо понимать, что противник действовал совершенно таким же образом. Вампука, которую он разыгрывал, предъявляя «своим» образ русского и коммуниста, не шла ни в какое сравнение с нашей вампукой, организуемой по заказу идеократической системы. Наша вампука была намного мягче и деликатнее. Идеологическая и психологическая война всегда и везде ведется достаточно грубыми средствами.
Но предположим, что действие № 1 — тем не менее прискорбно и ущербно. Ведь было же и действие № 2, которое сегодня хотят вообще не рассматривать. А на самом деле, оно-то и является наиважнейшим.
Действие № 2 — определение того, что именно является мерзостью. Грабительская сущность — вот что. Обладало ли «это» (разоблачаемый капитализм) мерзостью под названием «грабительская сущность» — вопрос, адресованный к правомочности действия № 1. А вот является ли грабительская сущность злом или благом? Для советской идеократии и народа, к которому она адресовывала образ противника, грабительская сущность являлась безусловно и однозначно злой сущностью.
