все на блюдечке преподнес.
— И когда я узнал, что он… погиб… — Алексей сжал кубок. — Я подумал: «Ну вот и все. Кончилась учеба. Теперь сам». Страшно было, батюшка. Ну, думал, сожрут меня эти волки боярские. Но потом вспомнил его слова: «Страх — это нормально. Главное — чтобы руки делали». И начал делать.
Царь посмотрел на сына с уважением.
— Сделал, Алеша. Хорошо сделал. Я горжусь.
— Но обида была, — признался Алексей. — Горькая. Думал: бросил он меня. Ушел, когда нужнее всего был. А когда увидел его живым…
Он покачал головой.
— Сначала убить хотел. Честно. За то, что заставил меня эту кашу расхлебывать одному. За то, что проверял меня, как щенка в проруби. А теперь думаю: может, так и надо было? Может, только так я и мог стать… тем, кем стал?
Петр тяжело вздохнул.
— Знаю, сын. Он и мне… как брат младший стал. Умный, вредный, вечно со своими чертежами лезет, спорит… Но свой. До мозга костей свой. Его «смерть» в Версале… я ведь тогда тоже чуть… Эх… Меншиков — друг, но он другой. С ним весело, с ним в огонь и в воду, спину он прикроет, да, как друг. А Петруха… он бы прикрыл, потому что надо. Потому что расчет такой — спасти Государя.
Царь встал, подошел к камину, поворошил угли кочергой.
— Я ведь тоже, когда узнал, что он жив… Сначала в ярость пришел. Обманул! Меня, царя, обманул! А потом понял: он ведь не себя спасал. Нас спасал. Тебя, меня, Россию. Он взял этот грех на себя — ложь, притворство, — чтобы мы чистыми остались. Чтобы мы могли с гордо поднятой головой ходить и требовать сатисфакции.
— Жертва, — тихо сказал Алексей.
— Именно. Он пожертвовал своим именем. Своей жизнью. Стал никем. Ради дела. Ради того, чтобы мы могли победить. Это, сын, поступок. Не каждый на такое пойдет. Меншиков бы точно не пошел, он славу любит, почести. А этот… Ему главное — чтобы машина ехала.
В комнате стало тихо.
— Это делает его еще ближе, — сказал Алексей задумчиво. — Но и страшнее.
— Страшнее? — переспросил Петр, обернувшись.
— Да. Человек, который способен на такое… который может вычеркнуть себя из жизни, сыграть свою смерть, обмануть всех ради цели… Такой человек опасен, батюшка. Он ради дела и в ад пойдет. И чертям там котлы переделает, чтобы жарче было. И нас туда затащит, если решит, что так нужно для Империи.
Петр усмехнулся.
— Затащит, — согласился он. — И мы пойдем. Потому что знаем: он дорогу проложил. Такой уж он человек. Инженер. У него в голове не душа, а чертеж. Но этот чертеж — правильный.
Император положил руку на плечо Наследника.
— Мы должны беречь его, Алеша. Таких больше не делают. Пока он с нами — мы непобедимы. Но и глаз с него спускать нельзя. А то он в своем рвении такую кашу заварит, что мы всей Европой не расхлебаем.
Алексей кивнул.
И в этот момент, глядя на сына, Петр понял, что династия спасена. У него есть наследник. Не мягкотелый мечтатель, а волк, который удержит стаю. И сделал это тот самый «призрак».
Огонь в камине потрескивал, отбрасывая уютные тени, но разговор свернул в иное русло.
— Скажи мне, сын, — Петр прищурился, глядя на Алексея поверх бокала. — А как ты допустил, что этот… хлыщ, Афанасий, в Игнатовском хозяйничал? Брюс пишет, он там дров наломал. Ты ведь Наместник. Неужто проглядел?
Алексей усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невеселой.
— Не проглядел, отец.
— Знал? — брови царя поползли вверх. — И терпел? Почему?
Алексей отставил бокал, сцепил пальцы в замок.
— Потому что я знал, чей он.
Петр хмыкнул, качая головой.
— Ну, это не секрет. Нос картошкой, глаза бегают. Весь в папашу, только ростом не вышел. Данилыч мне еще год назад каялся, когда пристраивал его. «Племянник», говорит, «сирота казанская». А сам глаза прячет. Я вид сделал, что поверил, но породу-то меншиковскую никуда не денешь. Она, как шило из мешка, лезет.
Царь вздохнул.
— Это его тайна, Алешка. Все знают, но молчат. Алексашка грешил по молодости знатно, пока Дарью не встретил. Этот — плод любви с какой-то посадской девкой. Меншиков его стесняется, но и бросить не может. Кровь. Деньги шлет, места теплые ищет. Вот и пристроил под крыло, думал — там тихо, сытно, и на людях не маячит.
— Я тоже так думал, — тихо сказал Алексей. — Сначала.
Он поднялся, подошел к окну, глядя на заснеженный сад.
— Я ведь зачем его приблизил, отец? Я смотрел на тебя. И на Алексашку. Вы — как две руки одного тела. Он хитрит, интригует, зато верен тебе до гробовой доски. Ты знаешь все его грехи, но прощаешь. Потому что он — твоя опора. Твой цепной пес, который порвет любого за хозяина. А еще он тебя понимает без слов. С полувзгляда.
Алексей обернулся.
— Я хотел понять эту связь. Почему ты ему все прощаешь? И я хотел… хотел такого же. Своего Меншикова. Я думал: раз Щеглов — его кровь, значит, в нем есть та же искра. Та же хватка и преданность. Я думал, если пригрею щенка, дам ему власть, он станет моим верным псом. Будет служить мне так же, как Александр Данилович служит тебе.
В голосе царевича звучала горечь разочарования.
— Поставил на Игнатовское. Думал, он будет беречь наследство Смирнова, как свое. А он начал… Я получал доклады. Я хотел его убрать. Честно. Ждал твоего возвращения, чтобы сделать это аккуратно. Чтобы Меншиков не обиделся, что я его родню давлю.
Алексей сжал кулаки.
— Но Смирнов… поступил иначе. Он просто пришел, взял палку и выгнал пса из будки. Без оглядки на чины и родство.
Петр откинулся в кресле и расхохотался. Громко, от души.
— Вот видишь! — гремел он. — Кровь — не водица, но и не гарантия! Мы с Данилычем на одной соломе спали, когда у меня еще усов не было. Мы с ним пуд соли съели, под пулями ходили. Он самородок из грязи, он жизнь зубами выгрызал. А этот Щеглов — он на перинах вырос, на всем готовом. В нем от Данилыча только жадность да спесь, а таланта — ноль. Гнилой.
Царь вытер выступившие от смеха слезы.
— И хорошо,
