Идея семьи проявляется в четырех различных представлениях, или верованиях: территория города – это общее наследие; форма правления городом определена священным договором; происхождение города связано с семьей или кланом; благочестие города основано на уважении к предкам. Граждане Венеции с рождения находились в обстановке человеческой взаимозависимости и естественной потребности в ней. Возможно, это условие самой жизни. Общественная жизнь отвечает природе человека. Людям нет нужды устанавливать руссоистский общественный договор. Джорджа Элиота посетило озарение, когда, наблюдая закат над Венецианской лагуной, он заметил: «Это была картина такого рода, перед которой я с готовностью забыл о собственном существовании и почувствовал, что растворяюсь в общей жизни».
Венецианцы видели свою задачу в единодушии и солидарности. К примеру, крупные торговые проекты Венеции были коллективными мероприятиями, в ходе которых группы купцов заключали официальный договор по доставке товаров. За самые большие галеры отвечали власти города. Венецианцы находили смысл в создании сети гильдий, приходов и scuole (школ), составлявших важную часть общественной жизни города, а также бесконечных комитетов, советов и правлений, выполнявших контролирующие функции.
Равенство венецианцев – вопрос весьма спорный. Разделение жителей Венеции на аристократов, граждан и простой народ заставляет предположить существование иерархии в том, что касалось общественного положения и общественной ответственности. Однако не возникает никаких сомнений, что внутри венецианской политики существовала тенденция к сглаживанию различий. Еще в VI веке Кассиодор, вождь остготов, сказал о венецианцах: «Здесь бедняк на равных говорит с богачом, все едят одну и ту же пищу и живут в одинаковых домах». По традиции все дома в городе когда-то были одной высоты. В XI веке две-три старые семьи попытались создать правящие династии, но получили резкий отпор со стороны патрициев, заявивших: «Мы пришли сюда не для того, чтобы жить под чьей-то властью».
Среди венецианских купцов на самом деле существовало подлинное равенство. Деньги не знают социальных барьеров. Томас Кориат отметил, что «у них люди благородного происхождения и знаменитые сенаторы, имеющие состояние, быть может, в два миллиона дукатов, ходят на рынок и покупают там мясо, фрукты и прочие вещи, необходимые для содержания семьи». На узких улицах города постоянно сталкивались и общались друг с другом различные классы. И купцы, и патриции не могли оставаться в стороне от обыденной жизни. Вот почему нижние этажи роскошных домов нередко сдавались под магазины и лавки. Венецианские законы запрещали показную роскошь. Но, так или иначе, бережливость или mediocritas (умеренность) была у венецианцев в крови. Во многих завещаниях оговаривается, чтобы похороны были «как можно скромнее». Естественная среда обитания также сыграла свою роль. Вода – великий эгалитарист. К примеру, было замечено, что Темза – великая гавань социального равенства. На воде все находятся на одном уровне.
Вот почему в отношении венецианцев друг к другу чувствовалась сердечность. Некий английский аристократ XVIII века заметил: «Во всех слоях общества здесь присутствует поголовная вежливость; люди ожидают учтивого отношения к себе со стороны своей знати и с почтительностью и признательностью отвечают тем же; разве стал бы вельможа вести себя высокомерно и нагло с простыми людьми, если бы те не терпели такое поведение?» В отношениях венецианцев царило относительное равенство. В комедиях Гольдони слуги часто сердятся на своих хозяев. Хозяева же никогда, никогда не бьют своих слуг. Находились те, у кого подобная свобода обращения вызывала сожаление. В диалоге конца XVI века под названием Discorsi Morali (Диалоги о морали) один из собеседников замечает, что в Венеции «слуги распущенны, развратны, порочны и дерзки», а при княжеских дворах «добры, верны, честны и благонравны».
К тому же существовало официальное толкование понятия «свобода», согласно которому считалось, что государство не должно быть слугой князей. Миф о государстве, построенном на общинной основе, хотя на самом деле беженцы подпадали под власть епископов или местных господ, был очень силен. Для венецианского правления свобода заключалась не в личной свободе, но в свободе от вмешательства других государств.
Начиная с XIV века Венеция позволяет приезжим пользоваться роскошью свободы вероисповедания. Вот почему она считалась открытым городом, дающим пристанище кальвинистам и анабаптистам, а также православным, мусульманам и иудеям. Религиозный фанатизм не слишком хорошо уживается со свободой торговли. «Так как я человек, рожденный в свободном городе, – сказал некий сенатор коллегам, – я буду свободно выражать свои чувства». В начале XVI века мало где можно было произнести эту фразу. В конце же XVII века французский путешественник писал: «Венецианская свобода сообщает подлинность всему, что вы делаете: образу жизни, который вы ведете, религии, которую вы исповедуете; если только вы не говорите и не предпринимаете ничего против государства или знати, вы можете жить спокойно, ибо никто не станет надзирать за вашим поведением или разбираться в неурядицах ваших соседей».
Вот почему эта свобода сознания вылилась в свободу поведения, которой всегда отличался город. В XIV веке Петрарка заклеймил «исковерканный язык и непомерную вольность поведения» венецианцев, которая в XVII и XVIII веках стала отличительной чертой города. Венеция славилась тем, что ныне называется вседозволенностью, и вскоре было замечено, что личная свобода вполне сочетается с упорядоченным правлением. Для остального мира это стало откровением. Однако за атмосферой изнеженности скрывалась система. Свобода поощряла приезжих тратить все больше денег. Здесь царила свобода иного вида. В Венеции ты мог забыть свое прошлое и стать другим человеком.
Как часто отмечалось, в венецианской литературе почти нет биографий или автобиографий. Действительно, в венецианской жизни нет отдельного человека. Детей патрициев с младенчества учили не выделяться из среды товарищей. Как уже говорилось, венецианцы не прощали своим адмиралам или военачальникам поражения; точно так же они не прощали успеха. Личная слава грозила затмить славу города.
Главной разновидностью венецианского портрета был портрет групповой. Было выдвинуто предположение, что именно такой портрет появился в Венеции первым. Прекрасный знаток венецианской истории Полпео Молменти заметил в XIX веке, что «в венецианской живописи индивидуальное теряется в радостной толчее». К примеру, Тинторетто, увлеченный передвижением и распределением людских толп, редко уделял внимание отдельным персонажам, подчиненным всеохватывающему ритму и единству композиции точно так же, как жители Венеции подчинялись государственному ритму. На картинах Карпаччо мы всегда видим группы людей, обменивающихся шутками и сплетнями. Они никогда не спорят. Никогда не возникает чувства, что они могут что-то изменить в своей жизни. Такова природа венецианского общества. Венеция всегда была местом скорее для толпы, нежели для одиноких странников. В XXI веке первое, что бросается в глаза, – группы туристов.
Если венецианский портретист изображает отдельного человека, он (почти всегда это мужчина) представлен в его социальной или политической роли. На портрете нет внутренней жизни, нет попытки психологического разоблачения. Вместо этого тщательно соблюдаемая анонимность. Выражение лица отчужденное и замкнутое. Главное в характере сдержанность и благопристойность, известная в Венеции как decoro (внешнее приличие). Здесь важен не столько сам человек, сколько его классовая принадлежность или сан. Человек, изображенный на портрете, поглощен государственной ролью. Его руки почти всегда скрыты.
Потому трудно воздать хвалу знаменитым мужчинам и женщинам Венеции. Там были великие художники и музыканты, но не было великих личностей, подобных Лоренцо Медичи или Папе Юлию V. И в литературе, и в истории жители Венеции не блещут индивидуальностью. Они не запомнились нам эксцентричностью или победами. Комедии Гольдони – комедии обыденной жизни; они наполнены поэзией домашних событий и локальной интриги, но им чужды подвиги, приключения, уязвимость выдающихся личностей или сбившихся с праведного пути. В них отражен благодатный общественный порядок. Венецианцы всегда отличались покорностью. Они могли легко предаться личным страстям, но всегда относились к власти с уважением.
Буркхардт никогда не мог бы написать о Венеции тех слов, которые посвятил Флоренции: «В результате человек мог достигнуть высших пределов в осуществлении и использовании власти»; правители народа «обретали ярко выраженный личный характер». Никто из дожей или правителей Венеции не отличался «ярко выраженным характером». Город никогда не был и не мог быть феодальным государством; при феодализме санкционировалось и сохранялось личное господство.
