что в ней возродилась естественная жажда жизни и она полна надежд – в том числе романтических. Иногда она говорит о «прошлом», но лишь так, как говорят о нем бывшие узники: никогда не поймешь, имеют они в виду совершенное преступление, пребывание в тюрьме или то и другое, вместе взятое. В конце концов, я в ее жизни играю лишь роль некоего чучела.
– Поверьте, я прекрасно понимаю вашу позицию и еще раз выражаю вам нашу глубокую признательность. Именно поэтому я и хотел поговорить с вами до того, как вы встретитесь с ней.
Дик рассмеялся.
– Вы полагаете, что она с ходу набросится на меня?
– Вовсе нет. Но я хочу попросить вас быть очень осмотрительным. Вы привлекательный мужчина, Дик, женщинам вы нравитесь.
– Ну, тогда помогай мне бог! Я буду не только осторожен, я постараюсь вызвать у нее отвращение – каждый раз перед встречей буду жевать чеснок и отращу щетину. Она не будет знать, куда от меня спрятаться…
– Никакого чеснока не надо! – испугался Франц, приняв его слова всерьез. – Не хотите же вы испортить себе карьеру. Впрочем, вы, наверное, шутите.
– …могу еще припадать на одну ногу, – добавил Дик. – И в любом случае там, где я сейчас живу, нет ванны.
– Ну конечно, вы шутите, – расслабился Франц – или по крайней мере сделал вид, что расслабился. – А теперь расскажите мне о себе и своих планах.
– План у меня всего один, Франц, и состоит он в том, чтобы стать хорошим психологом; если повезет – лучшим из когда-либо живших на свете.
Франц любезно улыбнулся, однако понял, что на сей раз Дик не шутит.
– Это очень хорошо и очень по-американски, – сказал он. – Для нас это гораздо труднее. – Он встал и подошел к окну. – Когда я стою здесь, мне виден весь Цюрих. Вон кафедральный собор Гроссмюнстер, там в усыпальнице похоронен мой дед. А на другой стороне, за мостом, покоится мой предок Лафатер, который не пожелал быть похороненным в церкви. Неподалеку – памятники еще двум моим предкам: Генриху Песталоцци и доктору Альфреду Эшеру. И на все это вечно взирает сверху Цвингли. Пантеон героев всегда у меня перед глазами.[27]
– Да, понимаю. – Дик встал. – Извините, расхвастался. На самом деле работы впереди – непочатый край. Большинство живущих во Франции американцев рвутся домой, я – нет: за мной до конца года сохранили военное жалованье с единственным условием – чтобы я посещал лекции в университете. Как вам такой щедрый жест со стороны правительства? Пожалуй, это свидетельствует о том, что оно умеет ценить людей, которым предстоит в будущем составить славу родины. Потом я поеду на месяц домой повидаться с отцом, а затем вернусь – мне предложили здесь работу.
– Где?
– У ваших конкурентов, в клинике Гислера в Интерлакене.
– И думать забудьте, – посоветовал ему Франц. – У них за год меняется не меньше дюжины молодых врачей. Сам Гислер страдает маниакально-депрессивным психозом, клиникой руководят его жена и ее любовник. Вы, конечно, понимаете, что это сугубо между нами?
– А как ваши давние американские планы? – к слову спросил Дик. – Помните, мы с вами собирались открыть в Нью-Йорке суперсовременное медицинское учреждение для миллиардеров?
– А, студенческие фантазии.
Дик ужинал у Франца, в коттедже на краю парка, в обществе его жены и маленькой собачки, от которой почему-то пахло паленой резиной. Он чувствовал себя немного подавленным – не скромной атмосферой бережливости и не обликом фрау Грегоровиус, которая выглядела именно так, как и следовало ожидать, а внезапно сузившимися горизонтами, с которыми Франц, похоже, смирился. Для Дика границы аскетизма лежали в иной плоскости – он мог бы принять его как самоцель, даже как источник гордости и самоудовлетворения, но понять, как можно сознательно сводить свою жизнь до уровня полученного в наследство костюма, был не в состоянии. В том, как Франц и его жена привычно двигались в тесном домашнем пространстве, не было ни изящества, ни жизненной искры. Проведенные во Франции первые послевоенные месяцы и безжалостное добивание немецкой экономики, с размахом проводившееся под эгидой американского величия, оказали влияние на умонастроение Дика. К тому же он был избалован вниманием как мужчин, так и женщин. Вероятно, лишь интуиция подсказала ему, что негоже серьезному человеку довольствоваться этим, и заставила начать новый, с нуля, отсчет времени по швейцарским часам.
Он умело давал Кэте Грегоровиус почувствовать себя обворожительной, между тем как его самого все больше раздражал всепроникающий запах цветной капусты. И в то же время он ненавидел себя за эту бог весть откуда взявшуюся мелочность.
«Господи, неужели я – такой же, как все? – не раз вопрошал себя Дик, проснувшись среди ночи. – Неужели такой же?»
Для социалиста подобные вопросы были бы малоинтересны, зато они давали обильную пищу для размышлений тому, кто избрал одну из самых редких профессий на земле. Суть в том, что вот уже несколько месяцев в нем шел процесс расщепления цельного мира юности, когда человек решает, стоит или не стоит умирать за то, во что он больше не верит. В Цюрихе, глухими ночами, когда сон не шел к нему, он поверх рассеянного света уличного фонаря смотрел, бывало, на чью-то подсобку на другой стороне улицы и думал о том, что ему хотелось бы быть добрым, быть сердечным, быть смелым и мудрым, но это отнюдь не легко. И еще он хотел быть любимым, если это не повредит его планам.
V
Свет из распахнутых французских окон лился на веранду центрального корпуса, темными оставались лишь простенки между окнами да причудливые тени кованых стульев, сползавшие к гладиолусным клумбам. Мисс Уоррен сначала лишь мимолетно промелькнула среди фигур, сновавших от комнаты к комнате, но, заметив Дика, четко обозначилась в дверном проеме. Когда она перешагивала порог, яркий свет изнутри дома последний раз упал на ее лицо, и она понесла его дальше, ступая словно в ритме танца. Всю предыдущую неделю у нее в ушах звучали мелодии песен знойного неба и густых загадочных теней, а с его приездом пение стало таким громким, что впору было ей самой присоединиться к нему вслух.
– Как поживаете, капитан? – приветствовала она его, с трудом разрывая сплетение их взглядов. – Давайте присядем где-нибудь. – Не двигаясь с места, она огляделась по сторонам. – Сегодня настоящее лето.
К ним подошла сопровождавшая Николь невысокая коренастая женщина в накинутой на плечи шали, и Николь представила ее Дику:
– Сеньора…
Франц удалился, сославшись на дела, а Дик сдвинул вместе три стула.
– Чудесный вечер, – сказала сеньора.
– Muy bella, – согласилась Николь и, повернувшись к Дику, спросила: – Вы здесь надолго?[28]
– Если
