вы имеете в виду Цюрих, то да, надолго.
– Сегодня первый по-настоящему весенний вечер, – заметила сеньора.
– Собираетесь здесь остаться?
– Минимум до июля.
– А я уезжаю в июне.
– Июнь – прекрасный месяц в здешних краях, – вставила сеньора. – Вам бы лучше провести его здесь, а уехать в июле, когда становится действительно жарко.
– И куда же вы собираетесь? – спросил у Николь Дик.
– Куда сестра повезет – надеюсь, в какое-нибудь нескучное место, я ведь потеряла столько времени. Правда, вероятно, решат, что для начала мне лучше пожить в тихом уголке вроде Комо. Почему бы и вам не приехать на Комо?
– О, Комо… – начала сеньора. В этот момент в доме инструментальное трио заиграло увертюру к «Легкой кавалерии» Зуппе. Воспользовавшись этим как предлогом, Николь встала; при виде ее молодости и красоты Дика охватило восхищение, вызвавшее внутри острый пароксизм разнообразных эмоций. Она улыбнулась трогательно-детской улыбкой, в которой сосредоточилась вся утраченная юность мира.
– Музыка играет слишком громко – не поговоришь. Давайте погуляем по парку. Buenas noches, Seçora.[29]
– Доброй, доброй, – по-немецки отозвалась сеньора.
Спустившись на две ступеньки, они пошли по тропе, вскоре нырнувшей в тень. Николь взяла Дика под руку.
– У меня есть несколько пластинок – сестра прислала из Америки, – сказала она. – Когда вы приедете в следующий раз, я их вам поставлю. Тут есть укромное местечко, где можно заводить патефон так, чтобы никто не услышал.
– Это будет чудесно.
– Вы слышали «Индостан»? – мечтательно спросила она. – Я раньше не слышала, но мне очень понравилось. И еще у меня есть «Зачем называть их детьми» и «Я рад, что исторг твои слезы». Наверняка вы танцевали под все эти мелодии в Париже.
– Я никогда не бывал в Париже.
Ее кремовое платье, попеременно, в зависимости от освещения, казавшееся то голубым, то серым, и удивительно светлые волосы завораживали Дика; когда бы он ни поворачивал к ней голову, она чуть-чуть улыбалась, а когда они входили в круг света, падавшего от фонаря, ее лицо светилось, словно ангельский лик. Она непринужденно поблагодарила его «за все», как благодарят за приятно проведенный вечер. Между тем как Дик все меньше понимал собственное отношение к ней, она, напротив, становилась все более уверенной, волнение, охватившее ее, казалось, вбирало в себя все радостное волнение мира.
– С меня теперь сняты все запреты, – сказала она. – Я дам вам послушать еще две мелодии – «Когда стада воротятся домой» и «До свидания, Александр».
В следующий свой приезд, неделю спустя, он запоздал, и Николь ждала его на тропинке, по которой он должен был пройти от Франца к главному корпусу. Ее волосы, зачесанные назад и заправленные за уши, касались плеч, казалось, что ее лицо только-только вынырнуло из них или что она сама лишь миг назад вышла из лесу на освещенную лунным светом поляну. Тревога неизвестности отпустила ее; Дику хотелось, чтобы у нее вообще не было прошлого, чтобы она была просто потерявшейся девочкой, явившейся из ниоткуда, – так же как сейчас она выступила из вечерней тьмы. Они отправились в ее потайной уголок, где уже был спрятан патефон; обогнули мастерскую, взобрались на скалу и уселись перед невысокой каменной оградой, созерцая раскинувшуюся на много миль кругом ночь.
Теперь они были в Америке, и даже Франц, считавший Дика неотразимым ловеласом, никогда бы не догадался, насколько далеко они улетели. О, как тосковали они друг по другу, как мчались в такси под любовную вьюгу; как жадно ловили родную улыбку и в Индостане встретились пылко, а вскоре поссорились, знать, не на шутку, кто знает, ведь стало им все безразлично… и наконец один из них уехал, оставив другого в тоске и слезах тосковать о минувших днях…
Нежные мелодии связывали ушедшие времена и надежды на будущее тонкими нитями, сплетавшимися над ночным Валe. Паузы между песнями заполнял монотонный, на одной ноте, стрекот сверчка. А вскоре Николь остановила патефон и запела сама:
Покати, дружочек,
Доллара кружочек,
Серебром он зазвенит —
И в кусты вмиг убежит.
Казалось, она выговаривает слова не дыша. Дик порывисто встал.
– В чем дело? Вам не нравится?
– Конечно, нравится.
– Этой песенке еще дома меня научила наша кухарка.
Оценит женщина,
Как муж хорош и мил,
Тогда лишь, когда след его простыл.
– А эта нравится?
Она улыбнулась, собрав в эту улыбку и стараясь донести до него все, что пело внутри ее, простодушно преподнося ему себя за такую малость, как мимолетный отклик, как всего один лишний удар взволнованного сердца. Минута за минутой в нее вливались сладость и свежесть плакучих ив и окружающего ночного мира.
Она тоже встала и, споткнувшись о патефон, уткнулась в грудь Дику, непроизвольно сомкнувшему вокруг нее кольцо своих рук.
– У меня есть еще одна пластинка, – сказала она. – Вы слышали когда-нибудь «До свидания, Летти»? Наверняка слышали.
– Вы не понимаете. Признаться честно, я вообще ничего такого не слышал.
«Не знал, не пробовал, не нюхал ничего, кроме разгоряченных девиц в духоте тайных уголков», – мог бы добавить он. Молоденькие служанки, которых он знавал в Нью-Хейвене в 1914-м, целовались, упершись руками в грудь мужчины, чтобы оттолкнуть его сразу после поцелуя. И вот теперь этот едва избежавший гибели обломок крушения дарит ему сокровенную суть целого неведомого континента…
VI
В следующий раз они встретились в мае. Обед в Цюрихе стал тестом на предосторожность. Разумеется, логика его жизни подсказывала держаться подальше от этой девушки, тем не менее, когда мужчина за соседним столиком уставился на нее вызывающе горящим взглядом, подобным неисследованному мощному излучению, Дик повернулся к нему с любезным видом, таившим такую угрозу, что тот немедленно отвел глаза.
– Это просто любитель попялиться, – бодро заверил он Николь. – Его заинтересовало ваше платье. Зачем вам столько разной одежды?
– Сестра говорит, что мы очень богаты, – смущенно объяснила она. – Бабушка оставила большое наследство.
– Ну, тогда я вас прощаю.
Будучи значительно старше Николь, Дик добродушно забавлялся ее юношескими восторгами и невинным тщеславием, тем, например, как, выходя из ресторана, она словно бы невзначай задержалась перед зеркалом в вестибюле, чтобы получить от неподкупной амальгамы подтверждение своей красоты. Он радовался тому, как теперь, когда она сознавала, что богата и хороша собой, ее пальцы захватывали все больше октав на клавиатуре жизни. Он честно старался отвадить ее от мысли, что это он собрал и склеил ее из осколков, и искренне хотел видеть ее счастливой и уверенной вне всякой связи с ним, однако трудность состояла в том, что рано или поздно Николь
