«Внизу, в этих горящих и дымящихся деревеньках, превращенных войной в ад, где сейчас царили бесправие и произвол, наверное, есть жители — дети, женщины и старики… Где они, бедные, сейчас прячутся?.. Танки могут быть и между домами, и в домах. Бить их придется, где они окажутся… Прости, земля. Простите, люди, если вам будет больно…»
— «Горбатые», я — Беркут. Танки вижу. Смотрите левее полета у лесочка.
Около ста желто-зеленых камуфлированных коробок, прикрываясь от наблюдения с севера дубовым бором, заправлялись. Над скопищем танков, бронетранспортеров и заправщиков — пыль и сизый от выхлопа работающих моторов воздух.
— Пошли в атаку. Все израсходовать в один заход…
Танки увидели падающих на них пикированием «илов». Стали защищаться.
…Огонь на огонь…
Маслов шел в замыкающей эскадрилье и больше всех видел, в каком аду шел полк. Смотрел и удивлялся: «Оказывается, даже в таком огне возможна жизнь. Жаль, что не для всех, но во всяком случае для большинства… Пока только двух нет, может быть, еще и выберутся на свою территорию?»
Маслова беспокоил уход домой. Из прикрывающих «яков» уже никого не осталось. Всех связали боем «мессершмитты», и теперь его «хвосты», кроме собственного огня стрелков, некому было прикрыть. Предчувствие не обмануло его. Не успел он закончить выход из атаки, как огонь зенитной артиллерии оборвался, а стрелок взволнованно доложил:
— Командир, истребители, их много.
— Не тарахти. Насколько много? Где они?
— Пикируют сверху… Штук десять.
— Ладно. Беркут, истребители! Придержи скорость. Я пойду змейкой.
— Давай, я их вижу. До своих десять километров. «Две минуты полета. Две, ну три атаки, а у себя будет легче…»
Первая атака… Враг осторожничал: в атаку все сразу не пошли — одни атакуют, а вторая половина охраняет.
Вторая атака… Поменялись местами: первые пошли вверх, вторые пикируют. Впереди один «ил» загорелся. Маслов подсказал летчику:
— Давай тяни, сейчас будет линия фронта…
«Мессеры» приготовились к новой атаке. Но тут с земли поднялся огненный смерч. Он видел, что стреляли все и всё, но не по штурмовикам, а, наоборот, в их защиту. Он благодарно улыбнулся: «молодцы зенитчики», оглянулся назад: «мессершмитты» уходили вверх. В огонь не пошли. Убедившись, что под крылом своя территория, Челышев успокоенно спросил своего стрелка:
— Борода, как там?
— Порядок. Одного «сто девятого» сбили, наверное, с земли. Наш горящий сел.
О том, что самолет горит, Матвей понял сразу. Стукнуло чем-то тяжелым по «илу»; запах пороха, бензина и завихрения дыма в кабине… Испуга не было. Закрыв форточки фонаря, он надвинул очки на глаза и вспомнил, что командир перед этим передал по радио: «…до своих десять». Значит, теперь совсем рядом линия фронта, и надо будет сразу садиться… Горело где-то сзади, а может, и снизу. До земли несколько метров. Промелькнули внизу окопы… Посмотрел вперед… как будто ровно, препятствий нет… «Сажусь!..» Кран шасси на выпуск. Выключил мотор… Увидел перед собой окоп, а «ил» уже зацепился за землю. Потом со скрежетом отскочил от бруствера и, пролетев метры инерции, уткнулся мотором в землю. Ранее сносимое назад ветром полета пламя кинулось на кабину, но фонарь защитил летчика.
Не дыша, расстегнул привязные ремни и замки лямок парашюта. Закрывая лицо перчаткой, Осипов открыл фонарь и выскочил из кабины на плоскость в огонь. Побежал по крылу, сердце разрывалось, хотелось вдохнуть, но вдох был равносилен самоубийству… Мир огня кончился. Под ногами земля. Вдох. Еще десяток сумасшедших прыжков, и его ударило в спину горячим воздухом взрыва, сбило с ног. Снова вскочил и побежал, но услышал крик:
— Стой, летчик! Стой!.. Теперь уж не торопись, а то на мины набежишь!.. Давай сюда!..
Матвей остановился. Легкие, как кузнечные мехи, усиленно накачивали в тело кислород. Невдалеке, под мрачным облаком взрыва, соединяясь с небом черным столбом дыма, умирал его крылатый танк.
У окопа, видневшегося сзади «ила», сидели люди и махали ему руками…
— Я — командир батальона… Закуривай…
— Лейтенант Осипов.
— Видим… А другой сгорел?
— Нет. Я один был. Это одноместная машина. Их немного еще осталось, вот и долетываем. Так что никто не погиб. Только вот лицо немного щиплет.
— Твой самолет у нас перед глазами сегодня четвертый, а живой — ты первый… Счастливчик…
— Невелико счастье, коль упал и чуть не сгорел.
— «Чуть» на войне не считается… Тут такое бывает, что не поймешь, кто и куда летит, чей падает и кому победа принадлежит. Иногда по сто — сто пятьдесят самолетов в одном «клубке» вертятся. Попробуй разберись. А ты — «чуть». Напугал ты нас здорово: несся чертом на окоп. Когда ударился о бруствер, думали, всем будет крышка. Вон колеса валяются, оборвало их ударом.
— Выпускал-то я их в самый последний момент. Этого делать не положено по законам. Но, может быть, они меня и спасли, а без них при ударе о землю взорвался бы…
— Значит, еще раз счастливчик… Тебе надо уходить отсюда… Сержант, быстро проведешь летчика на вторую позицию. Передашь ротному: пусть отправит нашего друга к медицине. Там отмоют и смажут вывеску, а то пропадет «девичья» красота…
Траншея все дальше уводила Осипова в тыл от места его нового рождения. Впереди — широкая спина в потной гимнастерке, по бокам, в толще чернозема, ниши с боеприпасами и огневые ячейки.
— Слушай, сержант, зачем боеприпасы и прочие премудрости в траншее?
Сержант засмеялся:
— Это не премудрости, а отсечная позиция. Если немец прорвется через первую позицию, то можно по траншее подать резерв и ударить из нее во фланг наступающим.
Сзади загудело, загрохотало, земля заполнилась мелкой дрожью. Провожатый остановился:
— Я дальше не могу. Вы на меня не обижайтесь. Артналет начался, значит, фашисты сейчас в атаку пойдут. Мне туда, к своим, надо… По этой траншее еще метров сто, а там встретят…
— Доберусь, ты не беспокойся… Будь здоров.
Сержант побежал назад. Осипов посмотрел ему вслед. В груди появилось чувство теплоты, признательности и гордости за этого человека, которого он на всю жизнь запомнит под псевдонимом «Сержант». Подобных ему многие «тыщи». На них, на их беззаветной преданности держится война. Бежит сейчас он навстречу смертельной опасности. Ему никто не приказывал. Была возможность и задержаться с его проводами. Бежит он в бой по велению долга, по зову своего сердца, по благородному чувству фронтового товарищества и побратимства. «Командир, его подразделение, его участок фронта в опасности».
Поворот траншеи скрыл бегущего. Матвей зашел в стрелковую ячейку, посмотрел, как разрывы поднимают косматые охапки земли вверх, и ему сделалось грустно от чувства своей одинокости. Захотелось вернуться к тем людям, которые торопились отвести его в тыл.
Снаряды продолжали перепахивать землю. Слух к звукам непрерывных разрывов притупился. Наблюдение пляски огня и воя металла со стороны ослабило напряжение и уменьшило ощущение личной опасности. Наконец грохот на какой-то миг оборвался, и снаряды, взвизгивая и подвывая, пошли через его голову, чтобы через секунды вновь обрушиться на новый участок обороны, но уже дальше, в тылу. Потом в свисте полета, вое снарядов он услышал новый, непонятный ему шум. И мимо него туда, где раньше рвались снаряды, побежали солдаты с автоматами, ящиками гранат и патронов, протащили противотанковые ружья. Он был рад их появлению и решил, что подождет командира и присоединится к ним. Пробежали два пулеметчика, и появился офицер в его же звании.
— Эй, командир, возьми меня с собой.
— А ты кто?
— Летчик я со сбитого самолета.
— Нет, друг, нам с тобой не по пути. У нас у каждого свое дело. Ты шагай быстро в обратную сторону, а то командир полка уже дважды драил комбата из-за того, что тебя к нему не доставили… За желание помочь спасибо, а нас не подводи. Ну, давай, а то мне некогда…
Новая теплая волна поднялась в сердце Матвея от увиденного и от того, что о нем помнят. Не только не забыли, но и хотят, чтобы он быстрее ушел с переднего края и занимался своим делом, делом летчика…
К вечеру Осипов добрался к своему аэродрому. С дороги ему были видны капониры, и он решил напрямую пройти оставшийся километр пешком, чтобы размяться от долгой и тряской езды на попутных машинах. Кроме того, нужно было и как-то собраться с мыслями перед докладом командиру о своем возвращении.
Относительная тишина поля, недолгое одиночество позволяли сосредоточиться и снова пережить события дня… Сколько человек о нем сегодня беспокоилось и приняло сердечное участие в его судьбе?.. Десятки… И это в то время, когда грохочет небо и стонет земля, когда гибнут тысячи, когда каждый помогающий, от «сержанта» и до полковника, сам не знает, что будет с ним через минуту.
