сказал он».
Со временем компания J. & W. Seligman открыла столовую на верхнем этаже своего здания на Уолл-стрит, и, убедившись, что на кухне в изобилии имеются свежие фрукты, Джефф смог отказаться от фруктовой линии, но продолжал подавать имбирь. Джефф Селигман был любимым дядей Пегги Гуггенхайм. Она называла его «джентльменом старой школы».
Мать Пегги, Флоретта, была не без причуд. У нее была странная нервная привычка повторять фразы по три раза. Однажды, когда ее остановил полицейский за неправильную езду по улице с односторонним движением, Флоретта с некоторой долей логики ответила: «Но я ехала только в одну сторону, в одну сторону, в одну сторону». По другой семейной версии, Флоретта однажды сказала продавцу в универмаге: «Мне нужна шляпа с пером, пером, пером», — и ей продали шляпу с тремя перьями.
Пегги Гуггенхайм называла круг друзей своей матери и бабушки «самыми скучными дамами из высокой еврейской буржуазии». Но Пегги была бунтаркой, а скука — в глазах смотрящего. Конечно, эти дамы не скучали друг с другом. Они регулярно собирались после обеда в своих гостиных в центре города за серебряными чайными сервизами и обсуждали актуальные темы, одной из которых к 1888 году стала «Что делать с Гуггенхаймами?». Другими темами были дети, одежда, здоровье. Г-жа Семон Баче советовала редко кормить детей до трех лет фруктами. Особенно опасны бананы. «После того как ребенку исполнится год, его можно изредка кормить чайной ложкой апельсинового сока», — комментирует она. «Но только если он полностью здоров». Г-жа Лазарус Халлгартен была обеспокоена «беспорядочным купанием», поскольку на пляжах появлялись женщины не только в облегающих купальных юбках и блузках, но и в чулках, обнажающих пальцы ног. Г-жа Майер Леман заметила, что «ботинок на шнуровке быстро завоевывает сторонников», и поинтересовалась, как к этому относятся остальные члены группы. Миссис Соломон Лоеб слышала о новом средстве от коклюша: «Горсть сушеных листьев каштана, заваренных в пинте воды — по винным стаканам раз в час». Так и повелось.
По вечерам семьи развлекали друг друга большими и маленькими ужинами. Женщины особенно следили за тем, что было «модно», да и почему бы им не следить за этим? Многие из них родились в бедности и в другой стране, а теперь, выйдя из кокона, попали в новый, прекрасный свет. Они чувствовали себя примадонной, и теперь, когда их мужья становились такими влиятельными и значительными людьми, они хотели, чтобы в их новой стране не было ни одного неверного шага. Они отчаянно хотели быть частью своей эпохи, и так и говорили об этом. Вышивать бисером было модно. Его надо было делать. Это была эпоха «турецкого угла», и дамы шили из бисера маленькие чехлы для подушек. На одном из званых обедов, когда дамы обсуждали, что модно, а что нет, Маркус Голдман несколько чопорно поднялся из-за стола, сложил свою тяжелую дамастовую салфетку рядом с тарелкой, сказал: «Деньги всегда в моде» и вышел из комнаты.
32. СЫНОВЬЯ, ДОЧЕРИ, БУНТАРИ
От восьми братьев Селигманов родилось тридцать шесть сыновей, а от их сестер и свояков — еще восемь. Впечатляющая цифра. Но на исходе девятнадцатого века стало казаться, что мальчиков, проявляющих интерес к банковскому делу, а тем более талант к нему, крайне мало. Старший сын Джозефа, Дэвид, принял партнерство в J. & W. Seligman, но появлялся в офисе лишь раз в неделю или около того, обычно для того, чтобы проверить состояние собственного портфеля. Другой сын, Эдвин Р.А., преподавал политэкономию в Колумбийском университете, а еще один, Альфред Линкольн, занимался творчеством. Он и его жена Флорин, будучи бездетными, содержали салоны.
Другие представители второго поколения стали джентльменами досуга или поддались тому, что газета Morning Advertiser называла «манящими мимолетными удовольствиями». Фактически, единственным мальчиком Селигманом из сорока четырех, проявившим заметные финансовые способности, был второй сын Джозефа, Исаак Ньютон, который после смерти своего дяди Джесси стал главой фирмы в возрасте тридцати девяти лет.
Селигманы с их покладистым характером «nil admirari» никогда не проявляли излишней озабоченности по поводу отсутствия способных и послушных сыновей, которые могли бы продолжить их дело. Мальчикам разрешалось двигаться по тем путям, которые они выбирали (Джефф, например, с его теориями диетолога, когда-то хотел стать врачом и изучал медицину в Германии, прежде чем остановился на партнерстве с Селигманами). Однако другие отцы из поколения Джозефа и Джесси отчаянно заботились о том, чтобы их сыновья стали такими же банкирами, как они сами, и, когда ветки не гнулись в этом направлении, иногда применяли силу.
Леманам повезло. У всех трех братьев были компетентные сыновья, и к 1890-м годам в фирме было уже пять Леманов: помимо Майера и Эмануэля, сын Майера Зигмунд, сын Эмануэля Филипп и племянник Мейер Х. Леман, сын Генри Лемана, умершего на Юге. Фирма Лемана осторожно расширялась, вкладывая деньги в раннюю автомобильную компанию, в производителя каучука, но все еще оставалась сырьевым домом, торгующим хлопком, кофе и нефтью, и поэтому по престижности и значимости стояла гораздо ниже других нью-йоркских банковских домов.
Соломон Лоеб, напротив, основал банковский дом, который теперь соперничал с селигмановским. Вытесненный на задний план своим наглым зятем Якобом Шиффом, Соломон надеялся, что имя Лоеба будет увековечено в фирме через двух его сыновей, Морриса и Джеймса, которые к двадцати годам начали рушиться под тяжестью возвышенных амбиций своих родителей и слабеть от той интенсивности, с которой они были воспитаны в детстве.
Моррис Лоеб сбежал из дома, был найден в Филадельфии и вернулся, после чего за ним стали тщательно следить. Он стал застенчивым и нервным молодым человеком с быстрыми, испуганными жестами и охотничьим взглядом. Он боялся зеркал (именно он заклеил бумагой зеркало в гостиной Шиффов) и еще больше боялся стать банкиром. У него появился фетиш денег и страх их тратить. Он часто ссорился с матерью из-за пышности ее обеденного стола, а однажды предложил ей приз, если она сможет приготовить такой простой воскресный обед, что от него не останется и следа. (Моррис экономил и откладывал копейки. (Когда много лет спустя дом Лоебов был снесен, некоторые из вкладов Морриса были обнаружены за молдингами и под досками пола; обои в одной из комнат были проклеены тысячедолларовыми купюрами).
При всех причудах своего характера Моррис был отличным учеником в школе доктора Сакса, и хотя отец объяснил Юлиусу Саксу, что «его, конечно, будут готовить как банкира», лучшим предметом для Морриса была наука. Он окончил школу в шестнадцать лет, поступил в Гарвард в 1883
