комплиментарных выражениях их парижский дом писал им обо мне».
Джесси Селигман в то лето находился в Европе, поэтому развлекать и сглаживать отношения с принцем взялся Исаак Ньютон Селигман, сын Джозефа. Открыв свой счет, принц спросил Айзека, есть ли в США другие бизнесмены, которые могли бы быть ему полезны, и Айзек ответил с быстротой решения, характерной для бизнесменов первого такого типа, с которыми я познакомился лично. В нескольких словах он объяснил мне, какой порядок действий следует предпринять и с какими людьми встретиться. Пока я пытался выразить ему свою признательность, он держал в одной руке телефон, по которому договорился о встрече на тот же день... а другой рукой звонил в звонок стенографистке, которой он продиктовал рекомендательное письмо, аккредитующее меня в Чикаго к г-ну Лайману Гейджу, президенту банка, который был их корреспондентом в этом городе[39].
Сказав: «Пойдемте, перекусим», Айзек пригласил Принца на обед на верхний этаж Миллс Билдинг, «где было что-то вроде гриль-рума, предназначенного для арендаторов и владельца заведения», и познакомил Принца с другими партнерами Селигмана. Здесь, как подозревал Принц, партнеры находились в психической финансовой связи друг с другом. По манере поведения Исаака остальные могли судить о размере и значимости счета принца.
Чтобы объяснить свое неожиданное присутствие четырем христианам, сидящим за столом, пришлось бы последовательно сообщить каждому из них, что мои рекомендательные письма подписаны таким-то и таким-то, что у меня есть важные дела, которые я должен передать в Париж, и еще черт знает что! Четыре христианина, сказал я, но надо было уточнить конфессию, так как для четырех протестантов этих намеков было бы недостаточно.
Но в присутствии еврейских банкиров принц не испытывал столь утомительной необходимости в подтверждении своих полномочий.
Слова были излишни, достаточно было взгляда главы фирмы. Его партнеры теперь знали обо мне столько же, сколько и он сам. Они наблюдали за ним с того момента, как мы сели за стол, и по выражению его лица определяли, на какое именно внимание, по его мнению, я имею право. Я подозреваю, что если бы речь шла о банковской выписке, то каждый из партнеров мог бы нацарапать на скатерти точную сумму, не сильно отклоняясь от оценки старшего.
Эту способность общаться без слов принц объясняет тем, что «природа, видимо, пожелала компенсировать этой удивительной расе ту незащищенность, с которой она боролась на протяжении веков, наделив ее ускользающей от нас способностью понимать друг друга в молчании».
Принц также с облегчением обнаружил, что партнеры Селигмана не выглядят ошеломленными тем фактом, что они обедают с королевскими особами. «Я почувствовал в них, — писал он, — оттенок — о, едва уловимый! — той сдержанности, которую имя и титул уже заработали для меня и еще много лет будут зарабатывать в присутствии бизнесменов, которые автоматически воспринимают меня как личность». Но этот едва уловимый оттенок почтения не мог не насторожить.
Айзек пригласил Его Высочество провести выходные с Селигманами на побережье Джерси, и, по крайней мере, вначале принц не был уверен, во что он ввязывается. О переправе на пароме он писал: «Как только мы отчалили от Нью-Йорка, на палубе появились напитки со льдом, и я с большей охотой, чем благоразумие, принял предложение Селигмана выпить сарсапариллу — гигиенический напиток, нечто среднее между пивом и средством для полоскания рта». Но как только пароход причалил к Элберону, принц начал понимать, что представляет собой нью-йоркское общество немецких евреев. Он понял, что попал в особый мир, не похожий ни на один из тех, что ему доводилось видеть в Америке или на континенте. Возможно, это была не совсем аристократия, с которой принц столкнулся в Элбероне, но это был мир изящества, непринужденности и доброжелательности, который полностью очаровал его и преследовал долгие годы. Спустя годы он вспоминал, что в тот уик-энд встретил людей, «аналогов которым не было тогда в Европе и, вероятно, нет теперь в Америке».
Вот что увидели удивленные глаза принца:
По прибытии парохода за пассажирами приехало множество карет, в основном управляемых женами или дочерьми, чьи дома были разбросаны на несколько миль вдоль побережья, а также вглубь острова, как это было в случае с Селигманами, чей дом выходил на Румсон-роуд.
Жена Исаака Селигмана была дочерью г-на Лоеба, основателя и партнера уже известного в то время дома Kuhn, Loeb, который со временем приобрел мировое значение. У них был один ребенок, тогда трех-четырех лет, которого я невольно разочаровал за завтраком, увидев, что на мне нет короны.
Дом был прост сам по себе — конечно, удобен, но без всякой показухи. Из кирпича и дерева, выкрашенный в белый цвет, с зелеными ставнями, он имел, должно быть, четыре или пять спален, ванную комнату — возможно, две, но я сомневаюсь в этом — столовую и гостиную, выходящую на крыльцо, где человек проводил большую часть времени.....
На следующий день я смог убедиться, что в соседних домах того же стиля и размера живут более или менее дальние члены семьи. Слева, рядом с домом Исаака Селигмана, почти такой же дом занимала его сестра миссис Хеллман, с которой мы обедали в тот вечер — очаровательная женщина, чей муж был братом главы фирмы Селигмана в Париже.... Справа жила старшая сестра миссис Селигман, которая вышла замуж за Якоба Шиффа ... чуть дальше — мать миссис Селигман и миссис Шифф, миссис Лоеб, чей муж был в Париже. Наконец, еще дальше, на берегу моря, жил брат, Давид Селигман, с женой и дочерьми, из которых одна, г-жа ван Хойкелом, живет сегодня в Париже, а другая, г-жа Левисон, приезжает в Канны каждый год.
В каждой из этих семей мужская прислуга ограничивалась кучером, как правило, негром, который ухаживал за лошадьми, и садовником. В остальном прислугой были женщины — кухарки и горничные.
Если спустя сорок с лишним лет я так отчетливо помню обстоятельства жизни многочисленных членов этой семьи, то это потому, что в то время я был глубоко удивлен контрастом, который представляла их личная жизнь с жизнью большинства банкиров и бизнесменов англосаксонского происхождения, с которыми я познакомился в Америке в тот год. На Уолл-стрит их финансовая мощь ставила их всех почти на один уровень с крупными англосаксонскими банкирами.
Теперь принц сделал особенно важное замечание по поводу еврейских банкиров:
Деньги сами по себе, однако, не имели для них никакого значения вне бизнеса. Любой наблюдатель, слушая их разговоры в часы досуга, принял бы их за хороших рантье, увлекающихся спортом, литературой, искусством и
