особенно музыкой, щедро жертвующих на благотворительность и еще больше на финансирование своей политической партии, а главное, преданных семейной жизни с такой интенсивностью, которую сегодня можно встретить только во французских провинциях.
Принц все пытался понять, что же такого особенного и привлекательного было в этих немецких еврейских семьях, и пришел к выводу, что больше всего они напоминали ему французских провинциалов: «Кроме того, помимо пристрастия к спорту, личная жизнь этих мужчин весьма напоминала жизнь глав старых банкирских домов Лиона». (Многократное подчеркивание князем слова «спорт» вызывает некоторое недоумение. В Элбероне играли в теннис, крокет, много гуляли. Но в 1892 году в толпе еще не было настоящих «спортсменов». Возможно, на принца слишком сильно повлиял гребец Айк Селигман, который был исключением).
Принцу показалась чужой атмосфера толпы — европейская из маленького городка — и в то же время очень американская:
В предыдущем поколении отец и дядя, основатели фирмы, играли важную роль в политике... Люди этого поколения унаследовали бизнес и работали над его развитием... Родившись в США, они с ранних лет дышали живительным воздухом этой страны, и их детство, как и юность, проходили по образцу современного «американского студента»... проникнутого уверенностью в будущем своей страны, а также гордостью за славу ее прошлого. В то время это прошлое было довольно ограниченным, но именно благодаря этому оно было гораздо ближе, жизненнее и дороже. С самым искренним чувством они рассказывали мне о героях Войны за независимость и Гражданской войны — первой эпопеи, предшествовавшей выбору этой новой страны их родителями, поскольку, будучи прекрасными гражданами, они сохранили связь с предшествующими событиями через легенды, которыми их укачивали на ночь матери в детстве, и которые позже, в колледже, соединились с изучением Гете, Шиллера и Гейне.
Князь Понятовский никогда не посещал Ньюпорт, но вряд ли это место показалось бы ему таким же заманчивым, как Эльберон. Очевидно, что дворянин чувствовал себя здесь как дома. И все же это тот самый участок побережья Джерси, который критик Эдмунд Уилсон, выросший в окрестностях Дила, назвал курортом «второсортных богачей».
Утром в понедельник, все еще окрыленный, принц вернулся в Нью-Йорк и вечером был приглашен на ужин в клуб Knickerbocker. За ужином он случайно упомянул о восхитительном уик-энде, который он провел с Селигманами в Элбероне. За столом воцарилась жуткая тишина, и принц начал вникать в социальные реалии жизни, существовавшие в Нью-Йорке. После ужина его отвел в сторону один из членов клуба, который,
с некоторым смущением выразил свое удивление тем, что я общаюсь с еврейскими семьями в нерабочее время. Очень удивленный, я слушал его описание мирских условностей, которые не допускают израильтян в «ближний круг», независимо от их заслуг, культуры, выдающейся роли в развитии страны! С его стороны не было ни страсти, ни враждебности. Он говорил со мной, как будто излагал факты, как мог бы изложить принципиальные различия между Республиканской и Демократической партиями.
Но князь был князем, и его не должен был опускать душный клубный человек. «Я, несомненно, скандализировал его, — пишет он,
когда я сказал ему, что принял приглашение вернуться в следующий уик-энд, на этот раз в дом миссис Хеллман, и что я не могу и не хочу менять этот план, во-первых, потому что встретил там особенно интересных людей, а главное, будучи иностранцем в этой стране, я не чувствую себя вправе менять правила, которых я придерживался до сих пор в этом отношении. Будь то во Франции или в Англии, я всегда поддерживал самые теплые социальные отношения с Ротшильдами и семьями некоторых еврейских банкиров, с которыми у меня были деловые связи, и в данном случае у меня не было причин вести себя иначе.
Получив такой холодно-королевский ответ, американский клубист повернулся и, бормоча, пошел прочь.
34. БОРЬБА ГУГГЕНХАЙМА И ЛЬЮИСОНА
Познакомившись с Адольфом Льюисоном, один нью-йоркский бизнесмен как-то заметил: «Наверное, его брат Леонард — самый умный». Через несколько недель он познакомился с Леонардом Льюисоном. После этой встречи он сказал: «Нет, наверное, это Адольф умный».
Ни один из Льюисонов не был финансовым гением, подобным Шиффу. Но к делу обогащения они подошли с усердием и с помощью немалой доли везения. К 1890-м годам братья считались медными королями — одна из их шахт принесла 35 млн. долл. дивидендов, и впечатление, которое складывается о них к этому времени, таково, что они перестали заботиться о заработке. Сам Адольф однажды сказал: «Я заработал столько денег, сколько хотел заработать, а потом перестал».
Остановившись, он начал тратить, и здесь он снова стал противоположностью экономному г-ну Шиффу. Он купил особняк Э. Х. Гарримана на Пятой авеню, огромный дом в Элбероне и замок на вершине холма в округе Вестчестер, и быстро начал заполнять все эти места друзьями, цветами, охлажденным шампанским, красивыми женщинами и коллекциями драгоценных камней в подсвеченных витринах. Невысокий, кругленький и близорукий — он никогда не был похож на себя — Адольф Льюисон стал первым в толпе убежденным плейбоем.
Его подход к жизни неизбежно отразился на его подходе к бизнесу. В 1898 г. Адольф и его брат решили объединить усилия с Уильямом Рокфеллером и Генри Х. Роджерсом, одним из лидеров рокфеллеровской компании Standard Oil, и образовать, имея капитал около пяти миллионов долларов, Объединенную компанию по продаже металлов. Вклад Lewisohn в эту компанию состоял из их медного завода в Перт-Амбое и всех медных активов Lewisohn Brothers. Группа Рокфеллера-Роджерса внесла в комбинат компанию Amalgamated Copper Company, которая контролировала Anaconda и другие медные предприятия. Адольф Льюисон стал президентом этого треста, а зять Роджерса — казначеем. Слияние почти сразу же принесло успех, и вскоре 55% всей меди, производимой в США, продавала компания United Metals Selling Company.
Успех торгового треста подтолкнул Адольфа к следующему шагу — созданию плавильного треста. Это был гораздо более амбициозный проект с капитализацией более 100 млн. долларов, в котором снова участвовала группа Рокфеллера-Роджерса. Он назывался American Smelting & Refining Company и представлял собой слияние двадцати трех различных металлургических концернов. Очевидно, что это был трест, призванный доминировать на американской горнодобывающей арене и обеспечить интересам Рокфеллера фактический контроль над всем, что находится под американской землей, а Адольф и Леонард Льюисоны ехали с ним в качестве очень важных попутчиков. Была только одна трудность. Интересы Гуггенхайма, когда им предложили присоединиться к American Smelting & Refining Company, вежливо отказались. Это было одно из самых строгих правил старого Мейера: плавильные заводы Гуггенхаймов не должны выходить за пределы
