вполне возможно, что так оно и было.
Сколько из этих романов и жутких историй было реальностью, а сколько — выдумкой, конечно, остается под большим вопросом. Слово «любовница» стало настолько привычным, что любая женщина, с которой мужчина разговаривал в пятницу вечером в Schiff, к утру субботы могла быть названа его любовницей. Однажды госпожа Альфред Либманн, жена пивовара, обедала со своей подругой Хульдой Лашанской, концертной певицей. Госпожа Лашанская по-девичьи сказала госпоже Либманн при встрече, что к ним может присоединиться «кавалер». И кто же появился, как не гламурный «Черный принц» — Феликс Варбург! Скандал! Новости об этом романе и «любовнице» еще несколько дней заполняли телефонные разговоры. Но, поскольку обед проходил в узком кругу, за его пределы новости не попали. (А Лашанская, между тем, была еще и хорошей подругой Фриды Варбург, что делало ситуацию похожей на бурю в чайнике).
Иногда, как это было принято в ту эпоху, когда разводы «не делались», за исключением экстренных случаев, подобных Гуггенхайму, любовница действительно входила в семью и становилась, по выражению Мэри Маккарти, «другом семьи». В других случаях это оказывалось непросто, и вокруг постоянно возникали уязвленные чувства. Были мужья и жены, которые, хотя и путешествовали и развлекались вместе, никогда не разговаривали, были пары, которые, хотя и ходили на одни и те же званые вечера, не разговаривали с другими парами о делах сердечных.
Среди них был один очень любимый всеми человек, жена которого, как вдруг стало известно, завела любовника, причем женатого. В итоге роман закончился, а через некоторое время молодая жена умерла. Хотя можно было бы считать, что на этом все закончилось, но это не так, и было созвано семейное совещание, на котором решался вопрос о том, что делать с шокирующим отношением покойной жены к своему мужу при жизни. В ее столе был произведен обыск, и, конечно, нашлись письма, которые «доказывали» ее вину. Они были упакованы и отправлены не отправителю, а его жене как «доказательство» его поведения. Затем было сочтено необходимым рассказать о проступках матери маленьким детям покойной жены. Этот обмен информацией был жестким, но в то же время и защитным, ведь где теперь еще можно было поговорить? Все прошло по кругу, и все «в кругу семьи».
Не все дела можно было завершить с такой хирургической аккуратностью, что и продемонстрировала другая досадная «семейная проблема», связанная, как ни странно, с Селигманами. К началу века с этим элегантным и несомненным семейством, хотя оно существует дольше других, было связано совсем немного скандалов. У них была своя «особая ветвь», но в остальном они казались безмятежно выше тех невзгод, которые выпали на долю других. На самом деле это казалось несправедливым, и Селигманы за это обижались.
В 1900 году «фанера» Селигманов начала трескаться. Альфред Линкольн Селигман, пятый и последний сын Джозефа, как и многие его братья и кузены, как два сына Соломона — Джим и Моррис Лоеб, как Бен и Уилл Гуггенхайм, не интересовался бизнесом и был больше склонен к тому, чтобы быть джентльменом на досуге. Альфред был общительным и мягким человеком с дилетантским интересом к искусству. Он прекрасно играл на виолончели, а также был скульптором-любителем. Он очень любил детей, хотя у них с женой их не было, и подарил Нью-Йорку очаровательный памятник — бронзовую статую в Морнингсайд-парке на 114-й улице, изображающую олененка, притаившегося под камнем, над которым склонился свирепый медведь. Надпись гласит:
Детям Нью-Йорка,
Подарено Альфредом Линкольном Селигманом,
вице-президентом Общества защиты национальных магистралей,
и установлен под их эгидой, 1914 г.
Положение олененка символизирует положение, в котором оказался Альфред четырнадцатью годами ранее. Он был женат на бывшей Флорин Арнольд, и они с женой считали себя «богемой». Они любили развлекать художников, писателей, композиторов и музыкантов в своей большой квартире в старом отеле Murray Hill. И, как писал покойный Джордж С. Хеллман в неопубликованном рассказе о Селигманах, «доброе сердце Альфреда билось с детской верой в доброту человеческой природы — верой настолько детской, настолько невероятно доверчивой, что она привела к первой глубокой трагедии семьи Селигманов». (Г-н Хеллман немного романтик, когда речь заходит о родственниках Селигманов).
В 1901 году, как помнят старые жители Нью-Йорка, произошел сильнейший пожар в отеле Murray Hill. Здание потрясла серия сильных взрывов, в коридорах лежали раненые и умирающие, большая часть гостиницы была разрушена. Но по какой-то причине пожар не затронул сорок первую улицу, а квартира Альфреда и Флорин находилась именно в этой северной части. В момент пожара Альфреда не было дома, но поблизости оказался племянник Селигмана, и, объяснив, что у него есть родственник, живущий в этом доме, он был пропущен через пожарные линии, чтобы проведать Флорин. (Г-н Хеллман не утверждает, что это был именно его племянник, но, судя по приведенным им свидетельствам, это вполне вероятно). «Он нашел Флорин, — пишет г-н Хеллман, — сидящей в своей гостиной. Она была одна, выглядела прекраснее, чем когда-либо, и оттенок волнения усиливал цвет ее персиковых щек». (Другими словами, в кризисной ситуации она проявляла совершенное селигмановское самообладание, а «оттенок волнения» можно объяснить тем, что она находилась в горящем здании, и шум взрывов, визг сирен и крики умирающих должны были вызывать у нее тревогу). Галантный мистер Хеллман не может удержаться, чтобы не добавить в этот момент: «Светловолосая, голубоглазая, с идеальным носом и ртом, Флорин Арнольд была одной из самых красивых нью-йоркских женщин».
Прекрасная Флорин Арнольд Селигман грациозно поднялась с кресла, поблагодарила своего молодого племянника за столь заботливый визит — «Но, как видите, я в полном порядке» — и затем сказала, почти задорно: «Я хочу показать вам, какими потрясающими были взрывы!».
Затем она провела его через свою спальню в смежную спальню и сказала: «Посмотрите, что случилось с ночной рубашкой месье Жорне!».
(Ночная рубашка, поясняет г-н Хеллман, — это то, что мужчины того времени носили вместо пижамы).
Племянник посмотрел на ночную рубашку. Явно мужская, она была сброшена силой взрыва с поверхности кровати, на которой, очевидно, лежала, и теперь свисала с потолка над кроватью, задрапированная хрустальной люстрой. Но это явление произвело на племянника меньшее впечатление, чем известие о том, что месье Жорне занимает спальню в квартире Селигманов по соседству с квартирой миссис Селигман, а спальня мистера Селигмана находится в другом конце коридора, за гостиной.
Месье Жорне — это Марсель Жорне, красивый французский оперный певец, который в это время исполнял ангажемент в Метрополитен-опере.
«Совершенно поразительно», — пробормотал молодой племянник, вспоминая при этом некоторые связанные с этим
