Тов. Маяковский приводит еще несколько примеров неудачных, недодуманных строф у наших поэтов. Вот у одного поэта, который пишет стихи про комсомолку, есть такое:
У нее по бокам не шуршащий шелк*,А Ульянова пятый том.
Выходит, что у комсомолки книжка Ленина, дорогого нам Ленина, вместо юбки какой-то, что ли?
Или вот, читая одно стихотворение о том, как мать ожидает своего сына, находим там такое выражение:
Не придет он так же вот*,Как на зимние озера летний лебедь не придет.
Ясно видно, что тут, не иначе как за волосы притягиваются ненужные слова только для того, чтобы получить рифму «так же вот»! А потом, как это мило звучит, напоминая русское слово «живот». А дальше еще про лебедя! Ведь он никогда «не придет», так как лебедь большей частью не ходит, а летает или плавает.
В другой газете мы читаем стихи про лебедя. Известно, что лебедь птица красивая, не гусь и не курица — однако откуда она появилась в нашей пролетарской поэзии! Нужно просто сказать, что этот лебедь — белогвардейский. Его занесло в нашу поэзию из бывших дворянских дворцов, дворянских парков. Поэт же, не чувствующий современности, и протаскивает под полою старые художественные образы.
Это не одинокие неудачные случаи, такие нелепицы встречаются и у наших новых поэтов на каждом шагу. Как раз грешат такими ошибками те селькоры, кто уже написал сотни стихотворений. Они не работают над собой.
Необходимо работать, учиться, нельзя печатать, выпускать в свет недоработанное.
Дальше т. Маяковский возвращается к тому вопросу, с которого он начал: как научиться писать стихи за пять уроков? Кажется, лет двадцать назад были такие книжки, да и теперь появляются такие халтурные учебники, которые обещают научить писать стихи. Вот и в одной газете было недавно подобное объявление.
Тов. Маяковский говорит: «Если я не берусь за то, чтобы научить вас за пять уроков писать стихи, то я хочу за один урок отучить от этого дела».
Не воруйте, а работайте и учитесь
Теперь о рифме. Есть такая книжка Шенгели* — «Как писать статьи, рассказы, фельетоны, стихи». Там опять пишется, что каждый может за несколько минут придумать массу новых рифм.
Есть книжки, в которых собраны разные рифмы и которые у порядочных поэтов служат для того, чтобы они видели, что эти рифмы сделал кто-то другой и чтобы этого самим не повторять. А наши молодые поэты напропалую крадут эти рифмы. Это похоже на то, как если бы на фабрике какой-нибудь рабочий, которого поставили делать гайки, стянул бы просто из-под соседнего станка несколько штук, принес бы их мастеру и сказал:
— Вот возьмите. Это не я сделал, а кто-то другой, но это не имеет значения. Я использую эти гайки.
Необходимо учитывать те великие трудности, которые стоят перед современным поэтом. Он должен давать новое, давать новые рифмы, новые художественные образы. Стих должен быть штыком против врага, плетью для того, кого нужно осмеять, боевым барабаном для наших боев за будущее.
Никаких тайн, только терпение, мастерство и работа
Маяковский окончил свою лекцию такими словами: «Не подумайте, что я хочу отогнать рабочих и крестьян от искусства. Нет. Совсем не нужно думать, что искусство поэта, писателя — это что-то окутанное туманом и тайною и около него ходят какие-то «жрецы» искусства. Нет, это обыкновенная человеческая работа, и как раз сейчас необходимо сделать все возможное, чтобы показать рабочим и крестьянам, как эта работа делается. Мы видим, как появляются талантливые люди из рабочих и крестьян, которые имеют чувство стиха и могут писать. Только необходимо помнить, что одним талантом и желанием ничего не сделаешь.
Необходима огромная, нечеловеческая работа над собой, необходимо изучать, исследовать опыт других писателей. Можно было бы всем тем, кто хочет стать писателем, сказать:
«Ты готов вынести все невзгоды этого ремесла, ты готов работать долгие годы, готов заболеть в поисках новой рифмы и поэтического образа? Если готов — тогда просим».
На диспуте о богеме 19 ноября 1926*
…У нас просто не понимают, что такое богема. Я никогда не сидел в кабаках, не пил пива и не был хулиганом. Богема — это было общество изысканно-остроумных и талантливых людей, и ходили туда отнюдь не пьянствовать. У нас же сейчас не богема, а мелкая скука мелких людишек, разгильдяйство, гипертрофия самомнения и потрясающее количество гениев, выросших в 24 часа. На эту «богему» просто плюнуть надо!
Доклад «Поп или мастер», 24 ноября 1926*
Маяковского приводит в бешенство «литературное поповство»: «вдохновение», длинные волосы, гнусавая манера читать стихи нараспев.
Он вычислил, что в одной Харьковщине 180 000 <?> поэтов. «От поэтов — не продохнуть».
— Среднее мясо этих стихов ужасно.
— Стихотворное наводнение выходит далеко за пределы литературных интересов, эти стихи — определенное бедствие для дела организации молодого сознания.
— Результаты: в магазинах ни одной книжки стихов не берут, обманутый читатель обходит Гиз стороной («впрочем, от моих книг в убытке не останетесь!»).
— Такое огромное количество стихов в корне деквалифицирует действительно хороших поэтов. А потому — пора поставить вопрос об отборке поэтических произведений, надо вскрыть, почему люди в такой массе пишут и как это зло искоренить?
— Неверно, что поэзия — легкое дело, которому можно обучиться в несколько уроков по книжке Шенгели* (тут основательно досталось Шенгели и его злосчастной книжке). Моя задача — не в пять уроков научить писать стихи, а отучить в один урок.
— Литература, которая должна вести рабочий класс на борьбу — труднейшее дело в мире.
— Не всякого надо считать поэтом из этих нахрапистых ребят, много печатающихся и имеющих свои книги.
— Рифма — это хорошая плеть со свинцом на конце, которая вас бьет и заставляет вздрагивать. Сняв с поэзии поповскую оболочку, увидим, что делание стиха — такая же черная работа, как и всякая иная, что вдохновение присуще всякому виду труда, что не только на рождение, но и на поиски одной рифмочки приходится тратить 1½ суток и что нормально Маяковский не может сделать в день более шести — восьми доброкачественных строк. Отцеживай рифмы!
— Я хожу по улицам и собираю всякую словесную дрянь, авось через семь лет пригодится! Эту работу по заготовке сырья надо проделывать постепенно, по принципу восьмичасового рабочего дня, а не в минуты отдыха. Дело не во вдохновении, а в организации вдохновения. Стихи в газету (срочные) писать поэтому особенно трудно: нужно быть и политически грамотным.
Доклад «Даешь изящную жизнь!», 14 января 1927*
Мне ненавистно все то, что осталось от старого, от быта заплывших жиром людей «изящной жизни». «Изящную жизнь» в старые времена поставляла буржуазная культура, ее литераторы, художники, поэты. Старые годы шли под знаком дорогостоящей моды, и все то, что было дешево и доступно, считалось дурным тоном, мещанством…
Я за канареек, я утверждаю, что канарейка и кисейные занавески — большие революционные факты <?>. Старые канарейки были съедены в 19-м году, теперь канарейка приобретается не из-за «изящной жизни», она покупается за пение, покупается населением сознательно.
Мы стали лучше жить, показался жирок, и вот снова группки делают «изящную жизнь». В нотных магазинах появились приятные, изящные романсы. Их пишут специальные поставщики…
Романс «А сердце в партию тянет»*.
Слова этого изящного произведения не уступают заголовку:
У партийца ЕпишкиПартийные книжки,На плечиках френчик,Язык, как бубенчик.
Это приспособляются те, кто привык приглядываться к плечикам, не блестят ли на них эполетики.
Поэты тоже не отстают. Они также стремятся вмешаться в жизнь.
Некий крестьянский поэт* в распространенном журнале печатает небезызвестную былину, где Владимир Ильич, изображенный богатырем, побеждая «Сашку Керенского», возвращается:
Со добычею богатоюДа со славою. А к нему приезжает:Алеша Рыков — со товарищи.
Так стараются выполнить «заказ» старые специалисты. Маяковский против них.
— Пролетариат сам найдет то, что для него изящно и красиво.
Доклад «Лицо левой литературы», 26 января 1927*
Политически Леф разделяет платформу ВАППа. Почему же он не сливается с ним? Разница в формальном подходе к литературе. Леф ставит своей задачей максимальное внимание к форме, резкое отмежевывание от старых навыков, которыми в большой степени засорена современная литература. Даже такие поэты, как Жаров и Уткин, небрежным отношением к форме уродуют свои стихи. Леф работает над литературой, как над мастерством. Только один Леф… борется за низведение поэзии с божественного пьедестала и ставит ее в ряд других производственных процессов.
