будущее, построив у себя процветающую современную экономику. При этом Тайвань умудрился не только разбогатеть, но и осуществить переход от гоминьдановской диктатуры к умеренной демократии, избежав социальных потрясений. Постепенно разрешалось участие в выборах негоминьдановцев, в 1986 году появилась вторая партия. В 1996 году были введены прямые президентские выборы, а в 2000‐м – на выборах победил кандидат от оппозиции.
Теперь зададимся вопросом: как повлияло существование Тайваня на общекитайскую ситуацию?
Очень долго «весь цивилизованный мир» считал китайцев народом-неудачником, историческим лузером. Так считали и сами китайцы. Получившие европейское образование потомки мандаринов смотрели на своих соплеменников с жалостью и презрением: они видели свой народ дряхлым, вырождающимся, слабым и никчёмным, прозябающим под гнётом иноплеменников и ищущим утешения исключительно в трубке с опиумом… Дальше последовал период смуты, уничтоживший остатки китайской государственности. А коммунистическая власть должна была бы окончательно убить всякую надежду на то, что китайцы способны жить по-человечески. Умные головы кивали бы: что ж поделать, пять тысяч лет авторитаризма и загнивания – это уже в генах сидит, да-да-да.
Но – существовал Тайвань. Существовал Гонконг. Существовал Сингапур, по сути китайский. Великие Азиатские Тигры, которые вместе с Южной Кореей, тоже разделённой страной, доказали миру, что узкоглазые могут. Страны, ставшие локомотивами мирового экономического прогресса, а теперь уже и прогресса как такового. Это знали все – как западные капиталисты, жадные до прибыли, так и китайские коммунистические руководители, которые морочили ширнармассы пропагандой, но себя-то не обманывали.
Сейчас многие думают: почему коммунистический Китай так легко вышел из страшного тупика, в котором он оказался при Мао, и сумел провести свои знаменитые реформы? Между тем, ответ на этот животрепещущий вопрос имеет самое прямое отношение к нашей теме.
Во-первых, Китай имел перед собой образец, даже несколько образцов успешного капиталистического развития. Было, у кого учиться, с кого брать пример, кому подражать и на чьих ошибках учиться. Более того, один из этих образцов – Гонконг – вошёл в состав Китая, сохранив при этом свои порядки, и, по сути, оставшись образцово-показательным капиталистическим государством. Реформы Дэн Cяопина откровенно копировали то, что делали «тигры».
Важно было и то, что этот образец был убедителен для всех. Реформаторы сумели выиграть внутрипартийную борьбу, потому что у и противников не было того убийственного аргумента, который всегда слышат, скажем, российские реформаторы: «западный опыт нам не подходит, народ у нас не тот». Абсолютно все знали, что тот самый народ уже построил великолепно функционирующую современную экономику западного типа.
Наконец, западные «большие люди» (в том числе те, которые принимали решение о налаживании отношений с Китаем и превращении его в полноценного партнёра Запада) точно знали, что на китайцев можно положиться. Это не негры, которые не сумели построить ни одного процветающего африканского государства. Китайцы – лошадь, на которую можно ставить.
В результате реформ Китай стал гипердержавой, которой боится и которой завидует весь мир. И, что характерно – величие Китая было достигнуто не ценой благосостояния китайского народа. Китайские руководители не держат китайцев в искусственной нищете. И хотя большинство китайцев живёт небогато и сами это осознают [151], но тем не менее по потреблению товаров класса люкс современный Китай уступает только США и Японии. А счастливые жители Шанхая, которые полвека назад мечтали о лишней плошке риса, теперь считают мясо едой бедняков.
Наши отечественные мечтатели о «великих империях» и «грандиозных свершениях» должны молиться на Китай как на образец сверх-супер-гиперуспешного Большого Проекта. И при этом не забывать, что китайский триумф связан, среди всего прочего, и с тем фактом, что Китай был и остаётся разделённой страной [152].
На это мне могут возразить: пример с Китаем слишком специфичен. Возьмите нормальную страну, а не этих узкоглазых. Вот, скажем, Германия: страна, всю свою историю страдавшая именно от раздробленности. Пока великие державы укреплялись и наливались силой, немцы прозябали в мелких княжествах и курфюршествах, неспособные к великим делам и побиваемые всеми, кому не лень. Впрочем, по большей части они воевали друг с другом. Лишь Брандербургско-Прусское государство, сентиментальный любитель муштры Фридрих Второй, ну и Бисмарк, который железом и кровью связал немецкие земли, решили эту проблему. И, что характерно, в ту эпоху никто, решительно никто из честных и вменяемых немцев не говорил, что раздробленность немецких земель – благо… Впрочем, это было давно и неправда. Хорошо, посмотрим на новейший раздел Германии, которую всё в том же «распилочном» сорок девятом году тоже разделили на две части. Принесло ли хоть какую-то пользу немецкому народу почти полувековое существование ГДР? [153] Что такого замечательного получили немцы от этого эксперимента, кроме загубленных жизней, нереализованных планов, а теперь ещё и непомерных расходов, бремя которых несёт объединившееся немецкое государство?
Что ж, отличный пример, давайте его разберём.
Как известно, раскол Германии произошёл не по внутренним причинам, а по внешним. Попросту – немцы проиграли войну и победители оккупировали всю территорию Германии. Правда, победители быстро перессорились и в результате каждый откусил себе тот кусок, который смог уцепить.
Но стоит напомнить, что и англо-американский блок, и СССР были поначалу настроены к поверженному Рейху самым недоброжелательным образом. Что, мягко говоря, неудивительно: немцы развязали чудовищную войну, оставив после себя горы трупов и развалины. Желание расправиться с агрессивной бестией раз и навсегда, раздавить гадину, было вполне понятным. Строились и соответствующие планы. Благо, реализовать их ничего не стоило: страна лежала в руинах, в буквальном смысле слова: двадцать процентов жилого фонда в Западной Германии было разрушено, ещё двадцать – приведено в негодность [154]. От довоенного промышленного производства осталась треть, от транспорта – половина, а сельское хозяйство было отброшено на тридцать лет назад. Производство было устаревшим и нерентабельным [155].
Каждый второй немец был безработным, зато по всей Германии бродили толпы беженцев – страна лишилась четверти территории, и лишние люди не знали, куда себя деть. Деньги не имели цены: все немецкие банки были закрыты, немецкие счета за рубежом ликвидированы. На чёрном рынке расплачивались кофе и сигаретами, а немецкие девушки отдавались американцам за пару чулок. В общем, достаточно было бы законсервировать такое положение дел, не дав немцам провести эффективные экономические реформы, чтобы о Германии можно было забыть надолго. Что и ожидалось: западные специалисты прогнозировали (читай – планировали), что Германия восстановит довоенный уровень не раньше, чем через тридцать-сорок лет, а, возможно, и позже.
Однако «холодная война» и раздел Германии резко изменили ситуацию. И западный, и восточный блок боялись, что если доставшаяся им часть немецкой земли и
