Он перевалился через открывшийся ход и уже в каравелле вздохнул с облегчением — всё, дома. Вздохнул, разумеется, мысленно, продолжая хранить на лице нечто глубокомысленное и возвышенное.
Иное паладин — он и не пытался скрыть чувств. Триумф, полный и безоговорочный триумф! Ортенборг, казалось, даже хотел пуститься в пляс по кают-компании, исполнить этакий танец с саблями, но в последний момент передумал и вместо этого приказал Гар-Ра подать амброзии в заветных кубках.
Кубки и в самом деле были необычные — не золотые, даже не серебряные, а нефритовые. То ли склеили их из небольших фрагментов, то ли выточили из цельных кусков. Фомин подозревал, что второе. Герцог Ан-Жи отдал бы за такие бокалы свои знаменитые шпоры и полконюшни в придачу: нефритовый кубок обещает владельцу совершенную защиту от тоски, печали и меланхолии, нужно лишь трижды в день наполнять его амброзией — а потом, разумеется, и осушать его собственноротно.
— За успех! За наш успех! — Коротенький тост паладин сказал тоном одновременно и торжественным, и дружеским.
Отчего ж и не выпить за подобное событие?
Кубок свою репутацию оправдал — сразу стало радостней и веселей на душе, просторней в кают-компании и теплей в желудке. Не важно, произошло ли это от свойств кубка. В конце концов, вместимость — тоже свойство, а вмещает кубок изрядно, чтобы развеселить безо всяких магических ухищрений.
— Мы передаём Небесам дар, — привлёк внимание Фомина паладин.
В иллюминатор видно было, как от каравеллы по направлению к катеру Небесов поплыл блестящий шар. Небольшой, но, верно, увесистый — внутри-то иридий, пропуск к Луне.
Не дань, не плата, но дар, так удобнее для навьгородской ментальности.
Шар превратился в точку — в яркую точку, с каравеллы его подсвечивали направленным лучом, чтобы не потерялся и чтобы все видели — Навь-Город исполняет принятое обязательство. Все — в данном случае он, Фомин.
Точка засияла, что Новая — это катер лучом поймал капсулу с иридием. Подплыл поближе, выбросил сеть и втянул мзду за проезд на борт.
— Вижу и свидетельствую, что капсула, посланная каравеллой Навь-Города, принята катером Небесов, — сказал Фомин.
Конечно, он не видел, как закладывали в капсулу иридий, и не взвешивал его на массометре. Если бы ему предложили присутствовать при упаковке, то тем нанесли бы тяжкое оскорбление. Рыцарь рыцарю верит на слово. Кто не верит, тот, стало быть, не рыцарь. И кому не верят тоже.
— Мы продолжим плавание к Луне через три склянки. — Этой фразой паладин подвёл черту под эпизодом «Встреча с Небесами». Каравелла вновь обрела свободу и независимость. — К тому времени светила расположатся наиболее благоприятно для нашего курса.
Три склянки для рыцарской пьянки, понятно.
— Я бы хотел увидеть рядом и остальных. — Фомин решил, что сейчас самое время высказать желание.
— Остальных? Да, конечно…
— Друга Крепости Кор магистра Хаммеля, например.
Паладин поставил бокал на стол, лицо его продолжало оставаться весёлым, лишь глаза стали немного холоднее — чуть-чуть, на два-три градуса.
— Увы, доблестный рыцарь, увы… Я не хотел вас расстраивать, не хочу и сейчас, но должен. Магистр Хаммель… Его нет на борту каравеллы.
— Нет на борту?
— Именно. Он оставил коротенькую записку. С первого дня плавания его преследовал страх Пространства. Страх сводил его с ума. И свёл. Он слышал голоса, «голоса Бездны», как он называл их. Мне горько говорить, но именно магистр в припадке безумия убил доктора Гэрарда — так приказал ему «голос». Он хотел убить всех нас — меня, вас, хранителя Туглона, стюарда, даже пилотов, — если бы смог каким-либо образом проникнуть в КУПе. В период просветления рассудка — или, наоборот, окончательного помрачения — он сам шагнул в бездну. Вышел в Пространство. Без доспехов, как есть.
— Но как он сумел?
— Он навьгородец, — просто ответил паладин. — Прошёл в шлюзовую камеру, сделал Временный Ход в обшивке и прыгнул наружу.
— И теперь…
— Теперь он во власти небесной механики. Падает на Солнце или на Землю, всё зависит от того, где, в какой момент плавания он бросился за борт.
Фомин подавленно молчал. Страх перед Бездной… Даже во времена Межпотопья лишь каждый четвёртый мог сохранять в Пространстве ясность сознания и здоровое благорасположение духа. Медицинские проверки помогали отсеивать заведомо негодных, но порой страх маскировался, таился и пробуждался лишь потом, в Пространстве. Гибель экспедиции Лазаревича случилась именно из-за того, что экипаж охватило безумие. Что говорить о навьгородцах — для них и пребывание на поверхности уже было жесточайшим испытанием, а уж плавание… Вот Хаммель и дрогнул.
Что Хаммель, тут и самому нужно стеречься. Голоса не голоса, а отголоски доносятся. Запахи. Взгляды, пробирающие до мозга костей. Правильнее сказать — до костного мозга, но правильнее — не значит лучше. Нервы шалят. Или Пространство? Пусть лучше нервы.
— Это большая потеря для Крепости Кор, — сказал он наконец.
— Да, и для Крепости тоже, — согласился паладин. — Магистр был воистину замечательным учёным, одним из лучших знатоков обычаев и нравов поверхности.
Это он о нас, подумал Фомин. Обычаи и нравы… Миклухо-Маклай тоже делал доклад в академии де сьянс об обычаях и нравах папуасов Новой Гвинеи.
Но папуасы не выступали гарантами. Разве что перед другими папуасами. Мол, робяты, не сумлевайтесь, бусы у них настоящего стекла, ножики самоскладные, фабричные, зеркала взаправдашние, а ежели потрафите, будет вам и огненная вода, которая нашего брата на землю так и бросат…
10
Сближение с Луной было зрелищем воистину рыцарским: только закалённое сознание способно вынести и оценить жуткую прелесть манёвров каравеллы. Судёнышко (а рядом с Луной становилось ясно, что это именно судёнышко, скорлупка, утлый чёлн) то приближалось почти к самой поверхности — на три, четыре кабельтовых, то взмывало ввысь на сто — сто пятьдесят, и так раз за разом. Скорость каравеллы относительно поверхности была невелика, едва ли многим больше скорости резвого скакуна. Вот что значит космоплавание! Никаких забот о рабочем теле.
Но кружили они третьи сутки — земные сутки.
Похоже, выискивали бухту поудобнее. Или дружескую гавань. Или просто не решались опуститься на твердь. Оставалось только гадать, потому что спрашивать, собственно, было не у кого. Каждому нашлось дело, каждому, кроме него, пассажира. Даже стюард, извинившись, сказал, что до посадки он никак не сможет уделять его превосходительству достаточно времени, ибо ему и Сойеру поручено то, что при нормальном течении плавания выполняли доктор Гэрард и советник Хаммель.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
