переодеться в чистую форму, и тут же поспешил на Центральный вокзал. Доминик спустился на платформу и увидел кондуктора, проходящего из одного поезда в другой. Один поезд шел в Питтсбург, а другой – в Сан-Антонио. Прежде чем сесть в поезд, Доминик остановился и проводил глазами поезд, идущий в Техас. Без Пола. Сколько же военных никогда больше не вернутся домой!
Доминику оставалось только одно утешение. Ему выпало сыграть свою роль, пусть и незначительную, в том, чтобы вернуть домой не только портрет очаровательной Чечилии Галлерани работы Леонардо да Винчи, но и многие другие дорогие полякам произведения искусства. Он вспомнил свою поездку из Мюнхена в Краков, в окружении деревянных ящиков с картинами и разобранными частями великого алтаря Вейта Штосса[61]. Вспомнил, как люди в лохмотьях бежали рядом с поездом, с каким облегчением и радостью они встречали союзников, когда те подъезжали к платформе в Кракове.
А теперь мимо окон проносился открытый и такой узнаваемо американский ландшафт – хорошо знакомый и в то же время непривычный глазу. Доминик открыл сумку, достал блокнот и пролистал до того рисунка, который хранил для Салли. Он слишком дорожил им, чтобы отослать по почте. Это был первый набросок, сделанный им с «Дамы с горностаем»: далеко не самый удачный с точки зрения техники рисования, свидетель его неумелых попыток до знакомства с Эдит, зато каждый неуверенный штрих передавал изумление, испытанное им при первом взгляде на оригинал да Винчи. Ему не терпелось показать этот набросок Салли и все ей рассказать. Он знал, что ему никогда больше не придется увидеть шедевр в подлиннике, но ему было достаточно. Теперь он будет проводить свои дни за рисованием вечного шедевра – своей прекрасной жены, вдохновленный словами, которые помогли ему пережить это страшное время: «Продолжай рисовать».
Последний отрезок пути, казалось, занял годы, но наконец кондуктор объявил Питтсбург. Когда поезд подошел к Юнион Стейшн[62], всеобщее волнение достигло пика. Военные высовывались из окон, махали, кричали, увидев на перроне своих родных, замечая уличные вывески и магазины родного города. У Доминика бешено колотилось сердце. Он прижался к окну, и от волнения его даже замутило. Так долго! Узнает ли он вообще Салли? Узнает ли его она, два года и одну войну спустя?
Когда он ее увидел, его как будто окатили ледяной водой. У него перехватило дыхание. Он мог только пялиться на нее. Сначала он увидел волосы, которые как языки пламени выбивались из-под темно-синей шляпки. Затем ее фигуру, более худую, чем прежде, лицо и глаза, ищущие его в толпе. Ее щеки в веснушках были красными от возбуждения, а губы растянулись в улыбку, которая молнией пронзила его сердце. Он никогда не видел никого прекрасней. Ему довелось увидеть портреты Рембрандта и Вермеера, Рубенса и Фрагонара – и даже портрет руки самого Леонардо да Винчи, – но ни один шедевр не мог сравниться с улыбкой его жены.
Малышка у нее на руках тянулась к лицу матери пухлыми кулачками. А рядом с Салли, обхватив ручонкой тонкие пальцы матери, стояла Чечилия. У девочки были мамины глаза, а младенческий пух на ее голове сменился густой шевелюрой цвета воронова крыла.
Когда поезд медленно остановился, Доминик хотел кинуться к ним, но не мог пошевелиться. Он просто не сводил глаз со своей семьи, окруженной водоворотом толпы, и чувствовал, как его сердце делается все больше, и сейчас поднимет его в воздух, понесет к солнцу и облакам. Его охватили воспоминания о войне. Приземление на туманный берег. Начало дружбы с Полом во время утомительных марш-бросков. Вид Ахена. Съежившийся под кафедрой Стефани. Лужица крови под скорчившимся телом Пола. Разбомбленные музеи. Бой на дороге по пути через Рейн. Запах в Зигене. Рисование набросков на карточках в Марбурге. Шествие по Мюнхену. Прекрасный да Винчи, найденный в доме Франка. Эдит. Слезы майора Эстрейхера. Краков и ликование толпы, когда они вывесили в окна поезда польские и американские флаги. Годы боли и потерь, страданий, бессмысленных разрушений во имя чьего-то эгоизма, предубеждения и необоснованная ненависть к тем, кого посчитали недостойными жить. Правление террора, которому кроваво положили конец.
Он смотрел на свою семью и понимал, что долгая борьба стоила того, чтобы уберечь их, подарить им мир, в котором есть искусство и красота.
Раздавшийся свисток вывел Доминика из оцепенения. Когда двери скользнули в стороны, он схватил свой рюкзак и, расталкивая толпу, кинулся вперед.
87
Леонардо
Милан, Италия
Февраль 1497
В трапезной Санта-Мария-делла-Грацие тишина, слышны только звон ложек и иногда случайный скрип стула по каменному полу. Я отправляю в рот ложку водянистой кукурузной каши и смотрю на монахов-доминиканцев: вокруг меня их столпилось дюжины две. Справа от меня его светлость. Но Людовико не съел ни кусочка.
Вместо того, чтобы приступить к трапезе, герцог Милана сидит перед своей тарелкой, уставившись в стену перед нами. Стена большей частью пуста, но это пока. Я сделал на ней примитивный набросок – симметричную композицию с изображением Христа в окружении учеников. Мужчины собрались вокруг стола, совсем как мы сейчас. Тайная Вечеря. Его светлость еще несколько месяцев назад просил меня подготовить эту фреску, но все, чего он хочет теперь, – это сидеть здесь с монахами и пялиться на мою незаконченную работу.
Так с начала января, с тех пор как Смерть победила Рождение и унесла его юную супругу и младенца на небеса, его светлость только и сидит, уставившись в одну точку. Не ест. Почти не говорит. Потеря его Беатриче так потрясла Людовико, что он приказал завесить черной тканью все окна в герцогском дворце. Музыка, пиры, сборища. Все это кончилось. Даже Лукреция Кривелли, которая носит собственного его ребенка, не может его утешить. По темным коридорам теперь ходят украдкой только горничные.
Единственное, что сделал его светлость, – это попросил меня завершить Тайную Вечерю на северной стене трапезной и просит трапезничать здесь с ним дважды в неделю. И вот теперь я сижу, ем и смотрю вместе с Людовико на эту стену, размышляя о том, как сделать изображение на ней красивее; таким, каких еще никогда не видывали в Милане.
Значит, мы переходим к новому проекту. На этот раз это не транспорт для войны и не летающая машина, но и этого будет достаточно, чтобы оставаться у его светлости на службе то время, пока он не сможет снова думать о военных делах.
88
Чечилия
Сан-Джованни-ин-Кроче, Италия
Апрель 1498
Чечилия наблюдала, как Чезаре и его
