– А ты будто видел?
– Нет. Но обязательно увижу… Ладно, мотай в рубку. Мне сейчас нужно будет поговорить с Маринкой.
– Ты смотри мне, психолог доморощенный!
– Иди отсюда. Это приказ.
– Давай выкини меня в космос, – улыбнувшись, сказал Максим. Показал Фрунзику средний палец и поплыл по коридору прочь.
Он в который раз поразился различию между двумя Герасимовыми – земным и… «внепланетным». Здесь, в космосе, этот человек чувствовал себя словно рыба в воде. Он мог вспылить, но никогда не терял контроля над ситуацией.
На следующий день Маринка снова стала той жизнелюбивой, слегка капризной и в меру сварливой «хозяйкой» корабля – которую остальные члены экипажа в той или иной мере обожали. Они продолжили в свободное время встречаться с Максимом и предаваться буйным сексуальным утехам в невесомости. Но ни разу после этого случая ни он, ни Маринка не заикнулись о проклятом кожухе водного компрессора.
Полет продолжался. Согласно показаниям бортовых радиолокаторов, «Конкистадор II», как и раньше, отставал от шаттла примерно на неделю, иногда слегка сокращая разрыв, иногда увеличивая.
Тянулись дни, часы, минуты. Подчас отяжеленные ускорением. Подчас совсем невесомые.
И вот, уже на подходе к Марсу, когда частые шестикратные перегрузки от интенсивного торможения вымотали весь экипаж «Подснежника», на борту произошла серьезная авария…
Егоров изучал схему энергетической системы шаттла, вися в одном из кормовых отсеков, когда метеорит размером с грецкий орех насквозь прошил «Подснежник». Почему системы дальнего обнаружения и корректировки курса не среагировали на него, так и осталось загадкой – возможно, просто у какой-то мелкой шестеренки в огромном механизме электронного мозга корабля поломался один зубчик.
Относительная скорость метеорита была невелика, поэтому он не просто оставил маленькую дырочку по обе стороны обшивки, а разворотил пробоины диаметром с чайное блюдце.
Аварийная кормовая переборка тотчас захлопнулась, отделив Егорова от остальной части шаттла.
Юрка, осознав, что произошло, немедленно запаниковал и бросился затыкать дырки чем попало. Ему чуть не оторвало руку стремительно выходящим потоком воздуха.
Герасимов тут же оказался возле запертой переборки и включил связь через интерком.
– Юра! Не дергайся! На каждом сегменте обшивки существует автоматическая система ликвидации пробоин. Возьмись за ручку – возле тебя, слева. Слышишь меня? Кивни, если слышишь…
Егоров судорожно кивнул, глядя сквозь тройное стекло в переборке.
Сзади подлетели встревоженные Маринка и Максим. А за ними показалась черноглазая физиономия Торика.
– Что происходит? – спросил Долгов. – Фрунзик, у нас пробоина? А где Юрка?
– Отлично, – продолжил говорить Герасимов в решеточку интеркома, проигнорировав вопрос. – Видишь ручку? Крепко возьмись за нее обеими руками и постарайся как можно сильнее прижаться к стене. Отлично! Ты видел пробоины? Хорошо. Какого они размера? Если меньше пяти сантиметров, кивни один раз, больше – два!
Искаженное ужасом лицо Юрки задергалось, глаза забегали. Потом он кивнул три раза.
– Боже мой! – воскликнула Маринка, когда она наконец разобралась, что творится.
Фрунзик отключил интерком и быстро проговорил:
– В том отсеке нет даже легких скафандров. Если диаметр пробоин больше десяти сантиметров, то воздух выйдет быстрее, чем автоматы зальют дырки специальной пеной. Твою мать! Плохо дело!
– Так давай откроем переборку! – быстро предложил Максим.
– Бесполезно! Она автоматическая! Пока давление не выровняется – хрен! Изнутри тоже никак! Хотел бы я конструктора сейчас туда посадить вместо Юрки…
– Господи! Да что же делать?! – в отчаянии крикнула Маринка.
– Для начала заткнуться! – рявкнул Фрунзик. – Думаю!
– Стекло толстое, но скорее всего – не бронебойное, – сказал Торик.
Все обернулись в его сторону.
– Какого хера уставились? Берите что-нибудь потяжелее и бейте, – флегматично сказал астроном.
– Правильно! – заорал Герасимов. – Макс, тащи из кают-компании огнетушитель! Живо! У Егорова минуты две, не больше!
Долгов, ловко отталкиваясь от стен, полетел по коридору. Фрунзик снова включил интерком и громко проговорил:
– Юра! Слышишь меня?
Егоров кивнул. Его правая щека заметно подергивалась.
– Слушай внимательно. Мы сейчас тебя вытащим! Крепко ухватись за ручку и не отпускай ее, что бы ни происходило! Не поворачивайся к пробоинам! Когда скомандую – убери лицо от окошка. Мы разобьем стекло! Крепко закрой глаза, и если почувствуешь, что в ушах начинает звенеть, то выдохни весь воздух из легких! Понял? Не вдохни, а выдохни! Это очень важно! Выдохни! Понял?!
– Да ты что, с ума сошел? – прошептала Маринка, в ужасе глядя на Фрунзика. – Там и так мало кислорода осталось, а ты его выдохнуть просишь!
– В отсеке – декомпрессия! Чем выше у Егорова в легких будет давление, тем скорее его разнесет на клочки!
– Он же все слышит!
– Ничего он уже не слышит! Воздух стал слишком разрежен! – крикнул Герасимов, выхватывая огнетушитель из рук Долгова. – А теперь все упритесь во что-нибудь ногами и держите меня, чтобы сила удара была как можно больше!
Фрунзик махнул рукой, давая команду Юрке, и со всего размаха шарахнул по стеклу железным баллоном. Потом снова размахнулся и ударил. Зашипел от боли в отшибленном ногте…
Размах. Удар!
Размах. Удар…
В первом стекле появилась трещинка.
Размах. Удар! Удар! Удар!
Стекло разлетелось вдребезги. Осталось еще два! Нет! Не так! Осталось всего лишь два! Размах… Удар…
В поврежденном отсеке Егоров уже начал терять сознание. Конечности и спину сильно морозило… Все мысли отключились. Страх уходил вместе с воздухом, уступая место безмятежности и спокойному созерцанию ширящейся перед глазами радужной пелены… Стоп! Это не пелена! Это он зажмурил глаза, как и просил Фрунзик… Умный альбинос еще что-то просил. Держаться за ручку! Точно! Ну! Так он и держится! Только очень хочется разжаться замерзающие пальцы и вдохнуть полной грудью… Жаль – нечего вдыхать… В ушах еще громче зазвенело… нечего вдыхать… что-то еще… сердце словно изнутри рвут… нечего вдыхать… Зато есть что выдохнуть! Вот о чем еще просил Фрунзик… Выдохнуть эту последнюю частичку…
Полуживого, с несколькими резаными ранами на правой щеке от разбитого стекла Юрку вытащили из отсека, когда треклятая пена наконец заполнила пробоины и воздух перестал покидать корабль. Из ушей у Егорова текла кровь, губы потрескались и тоже кровоточили, на ладонях были ранки от ногтей – видимо, так крепко он стиснул руки в последний момент.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
