сломанный корпус которого сохранял очертания его тела; он вдыхал аромат веток боярышника, горевших в камине, и предвкушал угощение, по обычаю с книгой в руках и рюмкой писко[47] безо льда и прочих добавлений, как он любил. Это был единственный крепкий напиток, который он позволял себе в конце дня, поскольку верил, что одиночество может привести к алкоголизму. От кастрюли доносился соблазнительный аромат, но он твердо решил дождаться нужного часа.
И тут собаки, которые, прежде чем улечься на ночь, каждый вечер обегали окрестности, прервали тишину, разразившись дружным, угрожающим лаем. «Должно быть, лисица», — подумал Виктор, но тут же услышал шум машины в саду, что повергло его в озноб: черт, это же Мече. Он не догадался выключить свет, чтобы сделать вид, будто он спит. Обычно собаки бросались приветствовать ее с неуемным воодушевлением, но сейчас они громко лаяли. Странно было слышать клаксон, соседка никогда не подавала автомобильный сигнал, разве что ей необходима была помощь, чтобы вытащить из машины очередной ужасный подарок, например жареную свинину или одно из своих произведений искусства. Мече славилась изготовлением скульптур толстых обнаженных женщин, некоторые из них величиной и весом были с крупного поросенка. Виктор расставлял их по углам дома, а одну отнес на работу, пациент, глядя на это творение, удивлялся, и напряжение первого визита ослабевало.
Он с усилием поднялся и, ворча, подошел к окну, прижав руки к животу на уровне почек, — его самому уязвимому месту. Из-за хромоты он немного сутулился, поскольку был вынужден переносить вес тела на правую ногу. Стержень на четырех болтах, который вставили ему в позвоночник, и несгибаемое решение держать хорошую осанку несколько упрощали задачу, однако не могли решить ее полностью. Еще одна серьезная причина отстоять свое вдовство: можно свободно говорить с самим собой, проклинать и жаловаться без свидетелей на свои болячки, о которых ни в коем случае никто не должен знать. Гордость. В этом его часто обвиняли жена и сын, однако решение всегда быть в форме в присутствии других людей было не гордостью, но тщеславием, волшебным фокусом, чтобы защитить себя от дряхлости. Недостаточно было подолгу ходить с прямой спиной и скрывать усталость, он следил и за другими признаками, свойственными возрасту: скупостью, подозрительностью, плохим настроением, обидчивостью и дурными привычками, как, например, бриться не каждый день, рассказывать одни и те же анекдоты, говорить о себе, о болезнях или о деньгах.
В желтоватом свете двух фонарей над входной дверью он увидел фургон, остановившийся прямо напротив входа. Когда он снова услышал клаксон, то подумал, что водитель боится собак, и свистом подозвал их к себе. Звери неохотно подчинились, ворча сквозь зубы.
— Кто вы? — крикнул Виктор.
— Ваша дочь. Пожалуйста, придержите собак, доктор Далмау.
Женщина не стала ждать приглашения войти. Она быстро прошла мимо него, с опаской увертываясь от собак. Взрослые собаки пошли следом за ней, а молодой пес, который, казалось, всегда пребывал в раздражении, продолжал ворчать, показывая зубы. Виктор вошел в дом, удивленный, машинально помог ей снять куртку и положил на скамью в коридоре. Она встряхнулась, словно вымокшее животное, сказала что-то насчет потопа и робко протянула ему руку:
— Добрый вечер, доктор, меня зовут Ингрид Шнаке. Могу я войти?
— По-моему, вы уже вошли.
В неверном свете лампы, горевшей в гостиной, и пламени камина Виктор старался рассмотреть нежданную гостью. На ней были потрепанные джинсы, мужские ботинки и белый свитер с высоким воротом. Это была не юная девушка, как ему показалось вначале, но взрослая женщина с морщинками вокруг глаз, вид которой был обманчив, потому что она была худощавая, с длинными волосами и отличалась быстрыми движениями. Она кого-то ему напоминала.
— Простите, что я так врываюсь, неожиданно и без предупреждения. Я живу далеко, на юге, я заблудилась, потому что не слишком хорошо знаю Сантьяго. И я не думала, что, когда доберусь сюда, будет уже так поздно.
— Да ладно. Чем я могу вам помочь?
— Гм, чем это так вкусно пахнет?
Виктор Далмау уже собирался выставить за дверь странную посетительницу, осмелившуюся приехать ночью и войти в его дом без приглашения, но любопытство победило раздражение.
— Рис с кальмарами.
— Я смотрю, у вас стол накрыт. Я вам помешала, но могу приехать завтра, в более удачное время. Вы ждете гостей, так ведь?
— Разве что вас. Как, вы сказали, ваше имя?
— Ингрид Шнаке. Вы меня не знаете, но я многое знаю о вас. Я давно вас разыскиваю.
— Вам нравится розовое вино?
— Мне нравится вино любого цвета. Боюсь также, что вам придется немного поделиться со мной рисом; я ничего не ела с утра. У вас на меня хватит?
— У меня хватит на весь квартал. Рис уже готов. Давайте сядем за стол, и вы расскажете мне, какого дьявола меня разыскивает такая красивая девочка.
— Я же сказала, я ваша дочь. И я никакая не девочка, мне, слава богу, пятьдесят два года, и…
— Моего единственного сына зовут Марсель, — перебил Виктор.
— Поверьте, доктор, я приехала не для того, чтобы мешать вам жить, я только хотела познакомиться.
— Давайте устроимся поудобнее, Ингрид. Насколько я понимаю, разговор предстоит долгий.
— У меня много вопросов. Как вам кажется, может быть, начнем с вас? А потом я расскажу вам свою жизнь, если вы не против…
На следующий день Виктор разбудил Марселя телефонным звонком, как только рассвело.
— Выходит, наша семья увеличилась, сынок. У тебя есть сестра, зять и трое племянников. Твою сестру, хотя, если честно, она не совсем твоя сестра, зовут Ингрид. Она проведет у меня пару дней, поскольку нам есть что сказать друг другу.
Пока он говорил с Марселем, женщина, которая накануне вошла в дом, спала не раздеваясь под несколькими одеялами на облезлом диване в гостиной. Для него, человека, всегда страдавшего бессонницей, провести всю ночь без сна было не так уж трудно, и на рассвете этого дня он чувствовал себя так бодро, как не было ни разу после смерти Росер. Гостья, напротив, была совершенно измучена, слушая в течение десяти часов историю Виктора и рассказывая свою. Она сказала ему, что ее мать — Офелия дель Солар, а он, как оказалось, ее отец. Ей потребовались месяцы, чтобы все разузнать, и если бы у одной древней старухи не проснулась ее нечистая совесть, она так и прожила бы жизнь в полном неведении.
И Виктор узнал, более чем через полвека после того, как все случилось, что Офелия была беременна в пору их любви. И потому она исчезла из его
