неприятное впечатление, которое у него осталось после встречи в зале «Атенео» в Каракасе, одиннадцать лет назад. Бог даст, у него будет возможность сказать, что благодаря ей он пустил в Чили глубокие корни, более крепкие даже, чем те, что были у него в Испании. Ему показалось иронией судьбы породниться таким образом с семьей дель Солар, той самой, которая рьяно сопротивлялась иммиграции испанцев на «Виннипеге». Офелия сделала ему огромный подарок, она открыла ему будущее; он уже не одинокий старик, доживающий в компании своих зверей, у него есть несколько чилийских потомков, кроме Марселя, который всегда считал себя уроженцем именно этой страны, и никакой другой. Эта женщина имела в его жизни гораздо большее значение, чем он думал. Он никогда не понимал ее как следует, она была слишком сложная, и она не принимала того, во что он верил. Он подумал о ее странных картинах и предположил, что, выйдя замуж и приняв соответствующую жизнь ради статуса замужней сеньоры и положения в обществе, Офелия ушла от себя самой, отказалась от главного в своей душе, и теперь, в зрелом возрасте, оставшись одна, она частично это восполнит. Но он вспомнил и о том, как она рассказывала о своем муже, Матиасе Эйсагирре, и понял, что она отказалась от этого не из-за привычки к праздности или по легкомыслию, но из-за предназначенной ей любви.
За год до этого Ингрид Шнаке получила письмо от незнакомой женщины, в котором та уверяла, что она ее мать. Ингрид не слишком удивилась, поскольку всегда чувствовала себя иной, чем семья Шнаке. Сначала она взялась за приемных родителей, которые наконец открыли ей правду, а потом стала готовиться к приезду Офелии дель Солар и ее брата Фелипе, которые прибыли вместе со старушкой в глубоком трауре по имени Хуана Нанкучео. Никто из троих не сомневался, что Ингрид — дочь Офелии, которую у нее отобрали, — сходство было очевидным. С тех пор Офелия трижды видела свою дочь, которая относилась к ней с дежурной вежливостью дальней родственницы, поскольку для нее единственной матерью была Хельга Шнаке; эта гостья с перепачканными краской пальцами и привычкой жаловаться была ей чужая. Ингрид отдавала себе отчет, что между ними есть физическое сходство, и опасалась, что унаследовала и ее недостатки, так что с возрастом ей, возможно, грозит превратиться в такого же нарцисса, как Офелия. Она постепенно, по кусочкам, сложила историю своего появления на свет, но только на третью встречу ей удалось узнать имя отца. Офелия похоронила прошлое под толстым слоем земли и избегала говорить о тех временах. Она подчинилась приказанию падре Урбины никому ничего не говорить и совершенно отказалась от малейшего упоминания о мертвом ребенке, упокоившемся на деревенском кладбище, так что этот эпизод из ее молодости окончательно потерялся в тумане вечного умолчания. Она вспомнила о нем сразу после похорон мужа и решила исполнить их обоюдное обещание, сделанное перед бракосочетанием: чтобы однажды этот ребенок упокоился вместе с ними на Католическом кладбище Сантьяго. День, чтобы перенести останки, настал, но ее брат Фелипе убедил Офелию этого не делать, поскольку тогда пришлось бы объяснить ситуацию детям и остальным членам семьи.
Состояние здоровья Лауры дель Солар постепенно ухудшалось, Офелия продолжала жить одна в загородном домике, ее сын строил в Бразилии дамбу, а дочь работала в одном из музеев Буэнос-Айреса. Донья Лаура, которой должно было вот-вот исполниться сто лет, некоторое время назад стала заговариваться. Две служанки по очереди дежурили около нее день и ночь под неусыпным контролем Хуаны Нанкучео, которая была почти такая же старая, как и хозяйка, но казалась лет на пятнадцать моложе. Эта женщина служила семье целую вечность и собиралась продолжить свое служение до тех пор, пока донья Лаура в ней нуждалась; ее долг был заботиться о ней до последнего вздоха. Хозяйка не вставала с кровати, она лежала на вышитых льняных простынях, опираясь на перьевые подушки, в рубашке из французского шелка, в окружении изящных вещиц, которые ее муж покупал ей, не считаясь с расходами. После смерти Исидро дель Солара донья Лаура освободилась от железного каркаса, в который была закована, пока жила в браке с этим властным мужчиной, и на какое-то время смогла посвятить себя тому, чему хотела, пока старость не сделала ее инвалидом, а дряхлое состояние организма стало мешать ей общаться с призраком Леонардо, ее Малышом, на сеансах спиритизма. Ум ее слабел, она путалась в комнатах дома, а глядя в зеркало, спрашивала, что делает эта уродливая старуха в ее ванной, ведь она приходит каждый день и мешает ей. Потом она уже не могла вставать с постели, ноги не держали, а ступни были изуродованы артритом. Замкнутая в пространстве своей комнаты, она то плакала, то надолго погружалась в дрему и звала ребенка с тоской и необъяснимым ужасом, который врач напрасно пытался подавить лекарствами от депрессии. Вся семья, присутствовавшая изо дня в день при ее агонии, полагала, что так сильно она переживает потерю Леонардо, своего младшего сына, случившуюся давным-давно.
Фелипе дель Солар, ставший главой клана после смерти отца, прибыл из Лондона, чтобы взять на себя ответственность за сложившуюся ситуацию, заплатить по счетам и распределить имущество. Говорили, он заключил сделку с дьяволом, поскольку совсем не старел, тем самым бросая вызов собственным прогнозам ипохондрика. У него была тысяча разных хворей, и каждую неделю появлялась новая, у него болело все, от ступней до макушки, но по нему это не было заметно. Это был импозантный сеньор, похожий на персонажа английской комедии, в костюме-тройке, с галстуком-бабочкой, всегда сохранявший несколько скучающий вид. Он считал, что выглядит так хорошо сохранившимся благодаря лондонским туманам, шотландскому виски и голландскому трубочному табаку. В кейсе он хранил документы на продажу дома по улице Мар-дель-Плата, который благодаря расположению в самом сердце города стоил целое состояние. Он ждал смерти матери, чтобы совершить сделку. Донья Лаура, от которой остались кожа да кости, продолжала звать дитя до тех пор, пока не испустила последний вздох, и ни лекарства, ни молитвы так и не помогли ей обрести покой. Хуана Нанкучео закрыла ей глаза, произнесла над ней «Аве Мария» и удалилась, еле волоча ноги, — она страшно устала. На следующий день, в девять часов утра, пока служащие из похоронного бюро готовили дом для бдений, украшая гроб, стоявший в гостиной, цветами, свечами, черной тканью и лентами, Фелипе собрал братьев и сестер, чтобы сообщить им о продаже собственности. Потом он позвал в библиотеку Хуану и то же
