Уходить от костра не хотелось, но я развернулся и побрел в дом. Если я не уйду сейчас, когда хорошо согрелся, то потом, когда костер прогорит, точно не уйду. Буду сидеть, ловя последние капли тепла, и, может быть, так и свалюсь там на землю, заснув…
Шатаясь, я брел по коридору, и он казался мне бесконечным. Пульс бился в висках, раскалывая голову. С каждым ударом боль вгрызалась в голову все глубже. Я налетал на стены, я шел, наверно, час, пока оказался у другой двери. Не сразу нашарил ручку и почти чудом выбрался на крыльцо. Здесь мне пришлось вцепиться в косяк, чтобы не упасть. Ноги едва держали.
Господи, что же это со мной?..
Я ждал, что мне будет легче, но легче не становилось. Только хуже.
Что же это со мной?..
Ясно, что. Эта сука все‑таки коснулась. И когда я пришел в себя, надо было сразу, пока у меня еще был шанс, надо было воспользоваться этим шансом, а не уговаривать себя, что касания не было. Старик вот воспользовался. А я упустил свой последний шанс.
Я тряхнул головой. Нет! Нет, нет, нет! Она меня не коснулась! Просто движение воздуха над моими пальцами. Между моими и ее пальцами. Я стиснул зубы и шагнул на ступени.
Хорошо, что я подогнал машину. Если бы она стояла там, где раньше, и надо было бы пройти сто метров, я бы сдох… рухнул бы где‑то за аркой, прямо на дороге, и уже не встал бы.
Мне и эти‑то жалкие метры двора давались с трудом. Ничего, ничего! Только бы до машины добраться, дальше будет легче. Там только жать на педаль и крутить руль, много сил не надо…
Гош. Гош и Шатун. Я должен предупредить их. Должен!
Голова раскалывалась. До машины оставалось каких‑нибудь пять шагов, но я понял, что все. И это для меня слишком много. Меня шатало так, что в глазах мутилось. Свет луны казался тусклым, все путалось перед глазами… Машина маячила впереди темным пятном, но даже ее обводы я едва различал…
Перед глазами будто ходили черные волны. Зарождались где‑то внизу под веками и кругом прокатывались, расходясь шире… Я закрывал глаза, но даже под закрытыми веками эти волны ходили перед глазами, только становились будто бы светлее — и какие‑то… рваные? колючие?.. Виски стягивала боль.
Я не помню, как добрался до машины. Уже на рефлексах, на ощупь нашел ручку, распахнул дверцу и ничком повалился внутрь. Лицом в обивку сиденья.
Здесь мне станет легче. Сейчас немного отдохну, и станет легче… Но легче не становилось. Боль стискивала голову стальным обручем, и кто‑то неумолимо закручивал винт, стягивая все туже. В ушах вата, голова хрупкая‑хрупкая. Тронь пальцем и проткнешь.
Надо ехать. Хоть так, но надо. Если от передышки лучше не становится, то… Я должен добраться хотя бы до шоссе. До той деревеньки. До любого телефона. Пусть Гош потом рвет и мечет, что звонить нельзя, но хотя бы так предупрежу их. До города, похоже, уже не доживу.
Я перевернулся на спину, кое‑как сел. Забросил ноги внутрь. Заставить себя сделать самое малюсенькое движение — это был подвиг. Сил не осталось, а луна хоть и светила, но ее света мне не хватало.
Раньше всегда хватало, но теперь предметы играли в чехарду со мной. Я никак не мог толком ничего рассмотреть.
Ничего, ничего… Теперь опасаться некого, можно включить фары…
Я захлопнул дверцу, завел мотор и включил фары. И, не останавливаясь, не давая себе расслабиться даже на миг, тронул машину. Если расслаблюсь, то уже не заставлю себя двигаться дальше, так и сдохну здесь… Сдохну, не предупредив Гоша.
Фары ярко осветили все далеко вперед. Машина шла, разгоняясь, и тут я понял, что предметы продолжают играть со мной в чехарду. Меня накрыло удушливой волной ужаса — я никак не мог понять, что происходит. Фары светили ярко‑ярко, и я видел предметы, то есть кусочки предметов. Кусочки я видел четко‑четко, но в следующий миг, прежде чем успевал разглядеть что‑то целиком, оно вдруг пропадало у меня из глаз.
Несколько ужасных секунд я не мог понять, что же происходит с миром вокруг… а потом понял, что это со мной. Глаза. Или глазные нервы, или кусочек мозга, где зрительный нерв подходит к нему.
Мир разрезало пополам, вертикальной линией. Я видел то, что справа, но слева я не видел ничего. Слева была даже не темнота — слева просто ничего не было. И это было ужаснее всего.
Я стрелял глазами, туда, где мог видеть, но стоило мне немного сместить взгляд вправо, как граница невидимого накатывала, пожирала даже то, что миг назад я еще видел. Я скашивал глаза еще дальше вправо, цепляясь за то, что видел боковым зрением, — и тут же граница слепоты накатывала и на это. Я не мог толком рассмотреть ничего!
Это было так непереносимо, что на миг я забыл про дорогу, про руль, про переключение передач. Про ногу, жмущую на газ. Едва заметил поворот на дорогу. Выкрутил руль, но за поворотом дорога словно обрывалась в кусты…
Слева, где‑то слева — туда дорога уходит! Здесь же не поворот, а змейка, выезд с просеки на дорогу — он дальше… где‑то слева, где сейчас для меня не было ничего…
Кусты — рывком! — оказались совсем близко, ближе, чем был бампер. Застучали по лобовому стеклу, я ударил по тормозам, но слишком поздно.
Нос «козленка» ухнул вниз, сиденье ушло из‑под меня. Затрещали кусты, а потом, с ударом и грохотом, сиденье врезалось в меня снизу, в грудь ударил руль. Я стукнулся обо что‑то лбом, боком рухнул на правое сиденье, пытаясь смягчить удар рукой, схватиться за что‑то — скользнул под рукой пластик панели, рванул по коже ключ зажигания, поддаваясь под пальцами, выскакивая из замка…
Мотор вырубился, меня облепила темнота.
Стало тихо и неподвижно.
У меня раскалывалась голова, совсем не было сил, и даже глаза отказывались служить мне. Это ужасное ощущение мутило мои мысли.
Я закрыл глаза, но даже за веками чувствовал, что слева ничего нет. Это даже не темнота — там просто ничего нет… Я не мог этого вынести. Это ощущение не укладывалось в голове, рвало меня на части. Хуже, чем боль в затылке, чувствовать, что слева от тебя ничего нет.
Совсем ничего.
Все‑таки эта сука коснулась меня…
Теперь я знаю, каково это — умирать.
Боль и сводящее с ума ощущение ничего слева — оно было так сильно, что с каким‑то даже облегчением я вдруг понял, что хочу этого. Так сильно хочу избавиться от этого непереносимого ощущения, что готов заплатить за это тем, чтобы вместе с ним пропало и все остальное. Только бы избавиться от боли и этого невыносимого чувства… Оно даже не в глазах, а под ними. Глубже, под черепом.
И оно росло. Граница, за которой не было ничего, сдвигалась правее, поглощая все. Она вырвала весь мир слева — больше, чем мир: выгрызла часть меня самого. И надвигалась дальше, отрезая от меня по кусочку…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
