Но их не было. Ни в одном окне.
И детская площадка…
Ближний фонарь хорошо освещал ее. Двойные качели, похожие на скелет повешенной кареты. Песочница, на синем бортике которой выстроились руины песочных куличиков. Горка с потертым днищем. Дорожка для лазанья на руках. Скамейки по кругу площадки.
Все на месте, но все какое‑то не такое. Качели не скрипели, по бортику песочницы не стучали лопатками и на скамейках не судачили мамушки‑бабушки. Никого. Совершенно. И ни зву…
Кусты между дорогой и домом вдруг качнулись и двинулись на дорогу. Прямо передо мной!
Я врезал по тормозам, совсем останавливаясь. И лишь через ужасно долгую секунду понял, что это не куст двинулся мне наперерез. Вспомнил. Как раз здесь, перед краем дома, в кустах есть тропинка. Но еще никогда с нее не бросались мне под колеса!
Женщина, тащившая за собой двух детей, шагнула с тротуара прямо под машину. Будто целилась.
«Козленок» скрипнул колодками и встал намертво. В каком‑то метре перед ними.
Они не спеша, как ни в чем не бывало, переходили дорогу. Мальчик был ближе ко мне, он прошел мимо машины, едва не коснувшись бампера рукой, но даже не повернул головы. Глаза не скосил!
И его мамаша… И сестренка, совсем маленькая… Они шли через дорогу, будто вокруг ничего не было, будто они одни в целом мире.
Я сжал ручку, но так и не открыл дверцу. Злость и желание вылезти и рассказать этой мамаше, какая она на всю голову дура, пропало, как не было.
Они шли ужасно медленно. Все их движения были ленивые и заторможенные, словно они шли сквозь воду. И глаза как у рыб. Три сомнамбулы. С открытыми глазами, ничего не замечая…
Шоссе с летящими машинами осталось далеко за сквером, здесь было тихо‑тихо, только едва слышно урчал мотор «козленка» на холостом ходу. В этой тишине я слышал, как они шаркают.
Женщина шла в домашнем халате. Пояс почти развязался, и из‑под зеленого халата выглядывала бежевая комбинация, белели груди. На мальчишке были легкие шорты и рубашка, на девочке простенькое старое платьице — только для дома, донашивать. И все трое были в тапочках.
Я снова взялся за ручку и снова не открыл ее. Не решился.
Сердце гулко ухнуло и куда‑то провалилось. Я узнал их.
Узнал, хотя это было и непросто. Ведь это лицо манекена — я всегда видел его живым. Оно было совсем другим! Темные, как маслины, восточные глаза всегда искрились, а в уголках смешливых губ пряталась улыбка. Тетя Вера…
Они прошли через дорогу перед машиной, так и не заметив ни меня, ни машины, едва не сбившей их. Тетя Вера вздернула руку, помогая Соньке подняться на бордюр, и они пошли по детской площадке. Шли прямо на песочницу, но едва ли видели ее. А если и видели, то не понимали, что это такое.
Когда бортик оказался прямо перед ними, тетя Вера перешагнула его, снова задрала руку, помогая Соньке преодолеть высоту, а потом они пошли прямо по песку, увязая, но едва ли замечая, что идти стало труднее.
Я наконец‑то заставил себя нажать на ручку, приоткрыл дверцу.
Медленно, осторожно. Давя на дверцу вверх, чтобы не скрипнула металлом о порожек. Словно я был тут вором. Я боялся даже кашлянуть.
Я бы выключил мотор, если бы думал, что это сделает меня незаметнее, но почему‑то мне казалось, что привлеку внимание, как раз если выключу. Это так заметно, когда какой‑то звук, к которому успел привыкнуть, вдруг пропадает….
Тетя Вера перетащила Соньку через бортик песочницы, сбив два песочных куличика, и, все так же держа за руки, тащила детей дальше, к горке. У Сашки слетел один тапок, но тетя Вера этого не замечала. Сашка, кажется, тоже.
Очень медленно я вылез и выпрямился.
Тишина давила. Едва слышное урчание машины тонуло в этой тишине, как свет фонарика в дождливой ночи.
Пустая детская площадка, черный дом… Накатило необоримое ощущение, что все вокруг — и пустая детская площадка, и темный дом — это всего лишь странная декорация. Здесь никто не живет.
Ни одной живой души… А тетя Вера?
Я оглянулся на них, с ужасом понимая, что они кажутся мне механическими куклами, но никак не живыми людьми.
— Тетя Вера… — Я не узнал собственного голоса. Горло сжало. — Тетя Вера!
Не обращая внимания, они шли дальше. Медленно, но упрямо. Заводные игрушки, у которых вот‑вот кончится завод, но еще не кончился, и они ползут последние метры, все медленнее и медленнее…
Я пошел следом, чувствуя, как ноги деревенеют. Споткнулся о бордюр, забыв о нем, чуть не упал.
Шум с дороги из‑за сквера доносился сюда глухо, как сквозь вату. Пятиэтажка застыла справа безжизненной коробкой. Фонари отражались в темных окнах, я видел, что некоторые форточки открыты, но изнутри не раздавалось ни единого звука. Ни звяканья ножей и тарелок, так привычных в это время после возвращения с работы. Ни голосов, ни вечного бубнения телевизоров. Ничего.
Шагая и сам, как марионетка, у которой обрезали половину ниточек, на негнущихся ногах я догнал их. Поднял руку, чтобы взять тетю Веру за плечо… но не решился. Просто обогнал и зашел вперед.
Она смотрела в мою сторону, но сквозь меня. Кажется, она вообще не видела ничего вокруг. У Соньки и Сашки были такие же совершенно пустые глаза… Как лунатики. Не глядя по сторонам, ничего не видя перед собой. Ориентируясь лишь по тому, как двор остался в их памяти.
Не замедляя шагов, они двигались на меня. Меня для них просто не было…
Я шагнул в сторону, взял тетю Веру за плечо, но она прошла дальше, выскользнув из моих пальцев. Халат и бретелька комбинации соскользнули с ее плеча, обнажив левую грудь, а она шла дальше, не замечая ни меня, ни холодного воздуха, ничего.
И кажется, я знаю, почему…
Очень медленно я повернулся к дому, заставляя себя забыть обо всем, что сейчас не имело значения.
В любой момент мог налететь холодный ветерок, способный мгновенно превратиться в цепкий, кромсающий на куски шторм.
Дальний конец, два окна на третьем этаже… Отсюда фонарь не светил мне в лицо, лампа спряталась под колпаком, и я видел чуть больше. Во всем доме окна черны, лишь оранжевые отражения фонарей. Но в тех двух, в конце дома — Гошева квартира — что‑то светится и внутри. Свет горел не в самих комнатах, а в глубине. В третьей комнате или на кухне, выходящих окнами на ту сторону, и через коридор отблески падали в комнаты с этой стороны.
Метров восемьдесят до них, если по прямой. Почти безопасная дистанция.
Она может меня почувствовать, а я прекрасно почувствую ее, если она попытается влезть в мою голову. Почувствую, но не более того, если не раскрываться. Почти безопасная дистанция.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
