Пройдут годы. Борисов-Мусатов не станет похож на Брюллова, Репина, Поленова… Но как важно, что он увидел их картины ещё в юности…
Он не будет подражать Буше, Ватто, Мурильо или Тенирсу. Но чтобы стать самобытным мастером, он должен был с юных лет впитывать открытия мастеров предшествующих эпох.
Возможно, более других его привлекали французы, ещё мало тогда известные в России, – мастера так называемой «Барбизонской школы», – Коро, Тройон, Добиньи. Несколько минут ходьбы от дома и – чудо, иная живопись, иное настроение.
Настроение – гармонии, умиротворения, покоя, – вот, пожалуй, что более всего привлекало в «барбизонцах» юного саратовского живописца.
Столь чарующий в зрелом Борисове-Мусатове мотив «отражения» – не «барбизонцами» ли он был когда-то навеян?
Даже самому своеобычному и оригинальному живописцу нужна школа.
Закономерным был приезд в Москву, поступление в Училище живописи, ваяния и зодчества, знакомство с коллекцией П. Третьякова.
Первое признание: его этюд (плотина, мельница, тёмная запруда, – в «барбизонском» стиле) – куплен на ученической выставке за 20 рублей.
Хватило ума не возгордиться: у воспитателя многих гениев русской живописи Павла Чистякова ему ещё учиться и учиться, в том числе и гармонии в искусстве: «мужественной – рисунка, и нежной – живописи – основ». Пока живопись получается лучше. Тонкого, ранимого, впечатлительного юношу переполняет нежность к окружающему его миру.
Нужно иметь очень сильную душу, чтобы испытывать нежность к окружающим, несмотря на дикие боли в спине. Очередная операция на позвоночнике не принесла избавленья от болезни, но чуть не раздавила неимоверными муками.
Но ведь на большинстве его картин – близкие, родные, любимые люди, – к кому и испытывать нежность, как не к ним? В заготовке к одной из первых его жанровых, «серьёзных» картин легко узнаётся сестра Лена, – мечтательная девушка с распущенными волосами у распахнутого окна.
На выставке в Училище – пять мусатовских этюдов. Один из них удостоился персональной похвалы нового учителя Мусатова – Василия Поленова. «Вот вам, кстати, и кусок живой природы. Почему – живой? Потому, что осмыслен живописно. Это уже живописная правда!»
На XVII ученической выставке – восемь работ Мусатова! Отбор строгий. Выставку почтил своим присутствием московский генерал – губернатор Великий Князь Сергей Александрович. Его супруга, Её высочество Елизавета Фёдоровна, сестра будущей императрицы, – из всех выставленных работ предпочла приобрести «Майские цветы» Мусатова.
А тут ещё отклики в прессе, – его сравнивают с французскими импрессионистами. Но, слава Богу, не обвиняют в подражании. Просто ставят в один ряд. Для того, кто в те годы искал свой путь в живописи, – все пути вели в Париж. Может быть, стремились туда уже не только для того, чтобы учиться у других. Но и себя показать. Себя, и свой, найденный уже, кажется, живописный почерк. Свой взгляд на искусство. И на – Россию. И то, и другое в Париже многих заинтересовало.
Впрочем, конечно же, и учиться. Не только в мастерской Кормона. Париж – это прежде всего – Лувр, Люксембург, Монмартр. Благодаря уникальной коллекции Лувра, Мусатов заново открывает для себя мастеров итальянского Возрождения, и, прежде всего – могучую, взрывную и в то же время удивительно гармоничную живопись Тинторетто и Веронезе, уравновешенную лирику Леонардо да Винчи и изысканную таинственность Боттичелли. А ему – то начинало казаться, что он уже кое-что понимает в искусстве! Париж доказал – путь постижения тайн живописи впереди долог.
Отдельное открытие – коллекция импрессионистов в Люксембургском музее. Из более поздних, я был уверен, его должны были если не поразить, то привлечь внимание – Пюви де Шаванн и Морис Дени. Мусатов не цитировал тягу «набидов» к гобеленности, иллюзорности. С удовлетворением я встретил такое наблюдение у одного из крупнейших специалистов по искусству рубежа XIX–XX веков Д. Сарабьянова. Однако ж сам Мусатов такую близость если и не отрицал, то и не подчёркивал.
А не выделял он никого, возможно потому, что никто не мог сравниться с Пюви де Шаванном! В Париже он заново открыл для себя этого несравненного мастера. Это уже был не импрессионизм (при всех его бесспорных достижениях).
Осенью 1986 г. он, наконец, встретился не только с его полотнами, но и с самим мастером.
После этой встречи с семидесятилетним Маэстро (недавно женившимся и тем доказавшим свой вечный романтизм), Мусатов открыто называет себя последователем Пюви. Он сравнивает учителей: Кормон – это техника, Пюви – это идея.
То, как он, описывая в письмах в Россию придумываемые им в Париже большие полотна, свидетельствует – техникой он овладел, идея его увлекает, он безусловный ученик Пюви де Шаванна и… И он – Борисов-Мусатов, гениальный чисто русский живописец, вобравший в себя из творчества своих предшественников все, что соответствовало его личным поискам в искусстве.
Пюви де Шаванн умрёт через год. А пока он живёт на пляс Пигаль.
В одном из ресторанчиков на этой шумной и весёлой улице выпускники «школы» Кормона отметят пирушкой проводы на родину русского живописца Виктора Борисова-Мусатова. Он сумел научиться многому у обоих французов.
Как упоительно прекрасен Париж! И как сладостно томительно притягивает к себе на расстоянии родной Саратов. Мусатов, кажется, уже знает, что такое живопись. Но писать свои картины, во многом придуманные во Франции, он намерен в России.
Его жизнь в те годы полна предчувствием ожидающей его гармонии…
…Вернувшись в Саратов, первое, что он сделает, это повесит на стене в кабинете большой фотоснимок знаменитой и обожаемой им «Женевьевы» Пюви де Шаванна.
Но Пюви – это форма. Какое содержание намерен вложить в неё саратовский мещанин Виктор Мусатов?
Эти стихи могли бы стать открытием тайны Борисова-Мусатова, магии, гармонии его картин. Если бы… не были известны искусствоведам уже более ста лет…
Словно настраивая свой уникальный инструмент на придумываемую им мелодию, он пишет стихи:
А я сижу дома и задаю концерты себе самому.
В них вместо звуков – вся красота краски.
А инструменты – кружева, и шёлк, и цветы…
А романтизм – мой всесильный капельмейстер.
Он уже придумывает свой первый концерт для красок и кистей на фоне фантазии.
Его фантазии вполне реальны. Он, прежде чем бросит краски на полотно, выстраивает композицию в реальности. Просит мать сшить длинное белое платье, в старинном стиле. Сам делает кринолин из проволоки. Виктор требует от матери рассказов: что носила хозяйка имения Евдокия Трирогова, в каких платьях бывали одеты её гости. Он запоем читает воспоминания мемуаристок XVIII – первой половины XIX века, книги с рисунками «старой моды». Платья пошили по его рисункам и рассказам. Похожи ли они на то, что носили прабабушки? Не так важно.
Идёт репетиция концерта для краски и кистей.
В комодах и на чердаках находят старинную бижутерию – веера, ожерелья, серьги.
Вновь и вновь фотографирует он сестру Лену в длинном белом наряде, отделанном кружевами, с ниткой жемчуга на смуглой шее. Сестра запечатлена на узорном турецком диване, в увитой виноградными лозами беседке.
Фотоэтюд? Эскиз к будущей картине? И то, и другое.
Рождается один из первых шедевров – «Автопортрет с сестрой».
Собрал все ранние автопортретные рисунки. «Современники» портретируемых – только кусты сирени и розы. Предметы – из предшествующей эпохи – маленький самоварный столик с мраморной доской. На высокой тумбе цветок агавы. Между нею и столиком сидит сестра, с правого края стола старинная синяя с узорами плотная ткань. И красные розы на белом мраморе.
Ещё не гармония – прошлого с настоящим. Поиск гармонии.
И это была первая «мусатовская девушка», символизирующая гармонию. Он гордится: «сотворил её по образу и подобию прошлого столетия…»
И так теперь будет всегда: в костюмах героинь будут смешаны стили и эпохи. Оказывается, он не был увлечён минувшим, просто он стремился написать образ «красивой эпохи». Маленький застенчивый горбун из Саратова, он так стремился к постижению гармонии. Он так старался услышать мелодию человеческой души. А «дворянские гнёзда» эпохи минувшей – лишь сцена для концерта.
На вопрос: «Зачем и почему все мусатовские девушки должны быть в старинных платьях», ответ известен уже более ста лет.
«Женщина в кринолине менее чувственна, более женственна и более похожа на кусты и деревья», – признавался Мусатов.
Направление поиска гармонии настоящего с прошлым было задано ещё отцом художника. Тягой к дворянским обычаем, антуражу дворянских гнёзд, к старинным манускриптам, склонностью стилизовать вензеля и монограммы. Виктор Мусатов отовсюду привозит безделушки – предметы старины. Не обязательно законченный артефакт, это могла быть ткань с фактурой, кусок переплёта с тиснением, кружева. «Время работает как художник, создавая красоту», – чем не афоризм, эта мимоходом брошенная фраза.
