Читаем без скачивания Мятежное хотение (Времена царствования Ивана Грозного) - Евгений Сухов

А баловаться ручными пищалями любили все: от стольника до самого государя.

Если и лили мастера ручные пищали, то делали это тайком и больше из-за зависти к иноземным умельцам, которые сумели превзойти их в искусстве. В прошлом году уличили такого мастерового и за самоуправство посадили перед Пушечным двором в колодки, где он целый месяц набирался разуму.

Но Пушечный двор — это только часть огромного хозяйства, которым распоряжался Афанасий Вяземский, а здесь еще и склады, куда свозились готовые пушки, и печи плавильные. Во все нужно вникнуть и понять, чтобы лукавства никакого не было.

В прошлом месяце тысячу пищалей из Варшавы посыльные доставили, так на трех дюжинах трещины нашли. Малость эдакая, толщиной с волосок, однако после третьего выстрела ствол напоминает распустившийся бутон.

Высекли всех, а старшего признали в злом умысле. Эго судьбу решал боярин Вяземский.

— Стало быть, не усмотрел? — хмуро поинтересовался Афанасий Иванович.

— Не усмотрел, боярин, не усмотрел. Где же там усмотришь, ежели на словах одно, а на деле совсем иное выходит? Бес меня с разума свел!

— Бес, говоришь? А может, не бес, может девки попутали? Мне сказывали, что ты из кабаков не выходил и на гулящих девок государево добро тратил. Видно, не нужны тебе глаза, если порчу государевых ружей не усмотрел. Кликните палачей, пускай выковыряют холопу очи.

Набежали заплечных дел мастера, скрутили пушкаря, и под страшный ор на земляной пол выпали два скользких комка.

Афанасий Иванович был выходцем из древнейшего рода, предки которого владели вяземской волостью. Сытые земли. Богатые. Воткнул осенью лопату в чернозем, а весной она листочками взойдет. Некогда в волости князья были такие же безраздельные господа, как сейчас Иван Васильевич в стольном городе. Спину они держали прямо и перед старшим братом московским шапок не ломали. Бывало, и сами великие князья не раз наведывались в гордую Вязьму для того, чтобы склонить хозяина удела на свою сторону. И не однажды от вяземских дружин зависел исход сечи. И претерпели немало обиды от московских князей, которые могли пройтись по смоленским землям разбойниками, разоряя зажиточные города.

Однако и вяземская земля не умела жить без лукавства, да и как ей быть иной, когда граничила она с сильной Польшей и кичливой Литвой. А иначе нельзя — прахом пойдет нажитое.

Среди соседей вяземский народ слыл большим хитрецом, таким же был князь Афанасий Иванович Вяземский. Даже прищур глаз у князя был особенным, будто располагал он таким секретом, от которого зависела если не судьба всемогущего самодержца, то, по крайней мере, окружавших его вельмож.

Князь был красив. Строен. Не брился наголо, как это было заведено при московском дворе среди бояр, и редко ровнял свои пепельного цвета кудри, ниспадающие на его широкие плечи.

Род Вяземских не отличался многочисленностью, зато сиживал на лавках, занимая почетные места, совсем малым уступая в именитости Шуйским. И, едва попав в Думу, отрок Афанасий оттеснил на самый край скамьи бояр, которые служили еще отцу нынешнего самодержца. Князь горделиво посматривал на плешивые головы старцев и думал о том, что кровь Вяземских будет погуще, а потому и места им достаются познатнее. Афанасий без боязни, не оглядываясь на премудрый опыт старых мужей, высказывал государю собственное суждение, ехидно ковыряя каждого старого сумасброда, возомнившего себя первым чином в боярской Думе. Князь Афанасий Иванович был молод и нахален и потому мог расхохотаться в лицо каждому морщинистому грибу, не один десяток лет прозаседавшему в боярской Думе.

Вяземский полюбился царю за едкую речь, которая, как перец, припекала спорщиков.

Афанасий Вяземский был рожден для победы; это было ясно, едва он вошел в Парадные сени — эдакий великан с серыми глазищами. В окольничих князь задержался ненадолго, и скоро Иван Васильевич поставил любимца боярином в Оружейный приказ. А страсть к оружию у Афанасия Ивановича была давняя, когда он, будучи подростком, таскал ружья у подвыпивших стрельцов, потом на Клязьме, спрятавшись где-нибудь в густых камышах, выслеживал с ним осторожных выдр.

Афанасий составлял окружение царя Ивана еще тогда, когда юный самодержец шастал по посадам со своей чумазой свитой и со смехом задирал девкам платья. Княжич был один из самых горячих сторонников всех затей самодержца, вот потому, созрев для государевых дел, Иван Васильевич приблизил к себе князя Вяземского в числе первых.

— Вот что, Афанасий, ты мне эту княжну черкесскую приведи! — строго наказал Иван Васильевич подоспевшему Вяземскому.

Черкесскую княжну Афанасий Вяземский заприметил куда раньше своего государя — это произошло, когда он выехал на Ордынскую дорогу травить зайца. Охота в этот день не удалась: собаки нагнали страху на трех русаков, да упустили их в кустах боярышника. День был бы потерян, если бы на дороге не появился отряд старшего князя Кабарды Темрюка. Старик ехал так горделиво, как будто ему принадлежали не только вороной жеребец, поднимавший на дороге клубы ныли, а, по крайней мере, территория от Кавказских гор до Москвы.

Кученей обращала на себя внимание прямой осанкой и необычайной хрупкостью, и если бы не две черные косы, которые едва касались седла, ее можно было бы принять за незрелого подростка. Вот только держалась она на лошади куда изящнее многих джигитов.

— Поди к Темрюку, скажи ему, что князь Вяземский к себе на постой зовет… ежели остаться на Татаровом дворе не хочет, — послал на дорогу Афанасий Иванович рынду, — и шапку скинь, — не отрывал князь глаз от юной черкешенки, — почтение окажи — по-иному Темрюк слушать тебя не пожелает. Горд шибко!

Отрок вернулся быстро, лихо осадил рядом с князем коня, едва не разодрав удилами чуткие брыли. Тряхнул головой жеребец от боли и простил непутевому рынде.

— Князь согласен, Афанасий Иванович.

— Вот и ладно, веди его в мой терем, — улыбнулся князь, предвкушая нескучные денечки.

Ожидания оправдали себя сполна.

Афанасий Иванович выделил для черкешенки несколько комнат, неделю они встречались только в коридорах, во дворе и во время ужина, а потом князь Вяземский не выдержал — проник к девице через потайные покои. Юная княжна увидела Афанасия с горящей свечой в руке. Она застыла, видно думая о том, что так должен выглядеть бог: высокий, русоволосый, с серыми глазами. А когда Вяземский приблизился к юной красавице вплотную и ухватил крупными руками ее острые плечи, она не сумела оттолкнуть его. Разве можно обидеть божество!

Князь тешился с Кученей целую ночь: пропустил заутреню, проспал завтрак, а к обеду страсть загорелась с новой силой. Кученей была неутомима в любви и скоро высушила Афанасия так, что он стал пожухлым и вялым, словно осенний лист.

— Непросто, государь, — откровенно отвечал Вяземский самодержцу. — Если княжна не захочет, так никаким арканом не утащить. — Жаль Афанасию Ивановичу было делить такую девку, пускай даже с царем. — А что еще князь Темрюк скажет, если увидит, что дочь сильничаешь? Не простит! Войной такое сватовство может обернуться. А нам сейчас ссора никак не нужна. Насилу с Ливонией справляемся, а тут еще орды черкесов с юга нагрянут!

— Пожалуй, ты прав, князь, — согласился Иван Васильевич. — Пускай Темрюк дочь во дворце представит.

Федор Сукин выезжал в Польшу сразу после пира. Голова болела, а в висках стучало так, словно два дюжих кузнеца молотили кувалдами. Окольничий хотел покоя и проклинал царское сватовство. Куда приятнее сейчас лежать на перине и лечить похмелье пивом. Федор Сукин пыжился, старался по возможности крепиться, но чувствовал, что если карета будет и дальше так пританцовывать, то он непременно растеряет мозги где-нибудь в грязной луже или оставит их на огромной кочке.

Окольничего спас бы сейчас огуречный рассол, который он брал с собой во всякую дорогу, да надо было случиться такой лихой беде, что ключник упился едва ли не до смерти и утопил спьяну отмычки в канаве.

Икнул Федор Сукин с горя и велел вместо рассола взять бочку квашеной капусты. Оно хоть и не совсем то, но похмелье делает мягче.

Всю дорогу Федор Иванович лечился: ел капусточку из огромного ковша, смаковал сладковатый рассол. За питием и едой совсем незаметно проносились версты. Совсем неутомительным было ожидание на таможне, где отрок, признав прежнего знакомого, приветливо кивнул.

— Супостат ты эдакий! Государев чин зря обижаешь. А я ведь не холоп какой, а посол! — выставил Сукин вверх палец и произносил он это так, как обычно царь говорит: «Я есть государь всея Руси!» — Пакостник ты. Вот ты кто! Грамоту читай, — развернул свиток перед наглыми глазами отрока окольничий. — Посол я, а потому и обхождение ко мне должно быть особенным.

— У меня своя грамота на этот счет имеется, — дерзко возражал отрок, которого никак не смущал боярский чин посла, — указ государя имею, чтобы проверять на границе крепко, невзирая на чины, а кто досмотру будет препятствовать, так сажать в яму!