Читаем без скачивания Мятежное хотение (Времена царствования Ивана Грозного) - Евгений Сухов

— Вина князю? — спросил старший стольник, как бы в желании опередить возможное нападение.

— Вина, — охотно согласился Темрюк, голос которого был на удивление доброжелателен.

Князь только отпил рейнского вина и вернул кубок на поднос.

— Я не против, царь Иван. Почему бы нам и в самом деле не породниться? Стольник, у тебя ничего не найдется покрепче, а то от такого вина только в животе урчит.

— Принесите гостю нашего именного вина, — распорядился Иван Васильевич.

И стольник сейчас же выскочил вон.

Это вино Иван Васильевич приберегал для особых случаев. В подарок русскому царю его привез испанский посол. Бутыли были огромными, почти в человеческий рост, глиняные бока украшены вензелями королевского двора, а огромная пробка напоминала императорскую корону. Нужно было быть настоящим купцом, чтобы провезти бутыль за тысячи верст и суметь сберечь содержимое.

— Царь Иван, наш король Филипп Второй[72] шлет тебе подарок. Это любимое его вино, и я могу с уверенностью утверждать, что оно одно из самых лучших. — И по движению пальца посла к ногам Ивана Васильевича слуги выставили три огромные бутыли. — Признаюсь тебе откровенно, царь Иван, что таких бутылей было десять. Одну мы выпили в дороге, нас мучила жажда, — улыбнулся славный рыцарь. — Остальные треснули в пути, слишком долгой была наша дорога. А оставшиеся три бутыли мы ставим к твоим ногам. Это ровно столько, сколько король желал тебе подарить. Филипп Второй предполагал, что путь наш будет неблизок, и знал, что большая часть вина будет выпита дорогой, но даже из того, что ты получил, сможешь составить истинное представление о наших виноделах и о нашей природе.

— Сколько лет этому вину? — полюбопытствовал Иван Васильевич, предвкушая, что сегодня же на пиру отведает испанскую сладость.

— Этому вину двести пятьдесят лет, — гордо отвечал посол. — Этот виноград был собран с лозы, которая окружает королевский дворец, и виноград этот считается самым вкусным и сладким по сей день.

Посол не обманул. Вино было и вправду великолепным. Трудно было поверить, но целая бутыль была опорожнена боярами в первый же день, второй хватило едва на неделю, а когда добрались до третьей, государь повелел открывать ее только в исключительных случаях.

Приезд великого князя Кабарды был как раз тем самым случаем.

В золотом стакане стольник принес вино. Вдохнул аромат Темрюк и охмелел, а потом долго не мог оторвать мокрого рта от царского подношения.

В честь княжны Иван Васильевич закатил пир, на который съехались князья и бояре с ближних и дальних земель. Палаты не могли вместить всех приглашенных, и самодержец повелел выставить столы на дворе, которые позанимали люди чином поменьше: воеводы малых городов, дьяки и даже купцы. От обилия огня во дворе было светло как днем, веселье, подобно хмельному напитку, раздольно лилось через край, громко хохотало над задиристыми скоморохами и нагловатыми шутами. Стольники, ломая ноги, спешили услужить гостям и меняли одно блюдо за другим.

Стрельцы, отставив в стороны пищали, деловито стаскивали упившихся до смерти вельмож на подводы. Опьяневшие мужи весело задирали друг друга, тыча кулачищами в бока. В углу двора верзилы устроили кулачный бой и под восторженные крики собравшейся челяди лупили один другого с той отчаянной силой и ожесточенностью, какую трудно отыскать у ратных дружинников, сошедшихся на поле брани. Никто из них не желал быть поверженным, лупили в грудь, выбивая из суставов костяшки, и когда харкнули на землю кровушкой, решили разойтись поздорову, лишив именитых гостей презабавного зрелища. Купцы, сотрясая кошелями, предлагали сойтись молодцам за гривны, и, услышав музыку золотых монет, охотников находилось немало. Отроки тузили друг друга нещадно, каждым верным движением вызывали у собравшихся такой прилив радости, какого не встретишь во время гуляний после великого поста.

Московские купцы — народ веселый, они пришли на царский двор только с одной целью, чтобы покуражиться самим и позабавить публику, и чем больше зубов выплевывали отроки, тем веселее становилось за столом. Сопли, кровь, слезы перемешались в одно пойло, имя которому— русский кураж. Купцы умели смаковать свои забавы — цедили ругательства через зубы, когда любимец не оправдывал надежд и мешком с потрохами валился битым среди двора, и не уступали в радости отрокам, когда выбор оказывался удачным.

Веселье за купеческим столом походило на ярмарку, где каждый купец громогласно вел торг, нахваливая своего бойца, наделяя его едва ли не всеми существующими достоинствами, с которыми мог соперничать разве что языческий Перун. Золота за царским столом было оставлено столько, сколько, бывает, может забрать в себя только крупный базар. Купцы, хорохорясь друг перед другом, бросали на землю каменья и заставляли дворню уподобляться цыплятам — «клевать по зернышку».

В царских палатах пир шел не менее весело, и бояре поедали белорыбицу, слушая гусельников. Царь Иван пьянеть не умел, он только багровел лицом, хохотал громче обычного и велел стольникам «угостить премудрого шута» или «выволочить за шиворот» упившегося боярина. А то еще придумал забаву — заливал за воротник боярским чинам сивушной браги. Бояре обижаться не смели. На государеву шутку полагалось подняться из-за стола и поклониться так, чтобы лохматым чубом смести с пола сор, а потом поблагодарить царя за оказанную честь.

Когда царь уставал от забав, он склонялся к черкешенке и говорил ей прямо в лицо:

— Все это твое будет, радость моя! Все! И бояре эти бестолковые, и земли русские… и я твой!

Княжна улыбалась, и по сверкающим глазам Кученей не трудно было понять, что русский пир пришелся как раз по ее кавказскому сердцу.

— Я тебе, красавица, еще свою сокровищницу покажу, — не желал угомониться Иван Васильевич, — русские князья и цари все это добро собирали. Там столько злата, что таких княжеств, как твоя Кабарда, не один десяток купить можно. Эх, сладенькая ты моя, эх, лебедушка! — пел царь. — Отберешь себе в светлицу самых красивых девок, будут они тебя причесывать, на плечики твои будут шубу надевать, в косы станут вплетать золотые ленточки. Эх, радость ты моя, в золоте ходить станешь! — неугомонно шептал Иван Васильевич прямо в горящие глаза княжны.

Кученей не понимала слов Ивана, но чувствовала, что русский царь говорит нечто такое, отчего у другой бабы от радости зашлось бы сердечко.

— Орлица ты моя, голубушка, — все большей любовью пылал русский самодержец, — мне многого от тебя не надо. Сына роди! Век на тебя молиться стану. А еще шептала бы ты мне в ушки словечки ласковые. Анастасия Романовна, жена моя покойная, умела это делать и говорила так сладенько, что душа замирала, — неожиданно затосковал царь. — Подойдет иной раз, обнимет меня — и вся печаль вон выходит. Это я с виду такой суровый, а душа у меня, как и прежде, такая же беззащитная, как в младенчестве. Любой обидеть может! Выйдешь за меня замуж, государыня, ни в чем отказа знать не будешь. В почете жить станешь, в уважении.

Сидевший по другую руку от царя Темрюк только улыбался и легонько кивал красивой головой. Речь русского самодержца была для него приятна. Кученей здесь понравится. Князь едва не рассмеялся от мысли, что будущая царица своим темпераментом способна растрясти полусонную Москву.

Государя всея Руси Ивана Васильевича невозможно было заподозрить в неискренности: голос у него теплел, глаза блестели. Самодержец и вправду не видел рядом с собой иной супружницы, кроме Кученей.

Слушая государя, трудно было поверить, что три часа назад самодержец, волнуясь, перечитывал письмо от Федора Сукина, который писал о том, что Екатерина так хороша, что с ней не могут сравниться не то что боярышни в Московском государстве, но даже византийские принцессы, известные на весь православный мир своим благочестием. В послании русский посол отмечал, что цвет ее лица напоминает молоко, а алые губы — это сочная малина, глаза же подобны горящим угольям — увидал и обжегся.

Иван перечитал письмо трижды. Полячки были и вправду красивы. В прошлом году приехал из Варшавы купец — жемчуг привез, так главным товаром были его две дочки, которые в доступности превосходили русских баб, а в красоте им и равных не было.

Две недели Иван Васильевич провел в обществе польских купчих. Если такова Екатерина, то жалеть не придется.

О Сукине царь забыл сразу, едва Кученей переступила Стольную палату. Что там польская неженка, когда у стола вышагивает тигрица. Силком ее не возьмешь, исцарапает, а вот лаской и нежным нашептыванием можно достучаться и до дикого сердца.

Баб любить — эго целая наука!

Кученей, глядя на Ивана Васильевича, о чем-то быстро заговорила. Эдакий нежный рык взволнованного зверя. Тугое платье обтягивало гибкое тело. Все в ней было ладно: длинные косы, черное платье, золотые браслеты на запястьях, и сама она была дорогой брошью, которая способна украсить царский кафтан.