— Это было бы неплохо, — согласился обер-лейтенант Земляков. — В Берлине ходят упорные слухи об этих делах. Поэтому я был рад заданию. Но есть ли реальная надежда?
— Надежда всегда остается! — провозгласил Барк и засмеялся. — Хотя мы и не вышли мордами, родословной и воинскими званием. Я, вояка, трижды сбитый и выживший, имеющий Рыцарский крест, воевавший в небе с 1943-го, им не нужен. Каково, а⁈ Предпочитают вытащить старых, разжиревших партийных боровов, их кривоногих баб и прыщавых детишек.
— Такова жизнь, дружище Гюнтер, — вздохнул Евгений.
Представителя люфтваффе порядком развезло. С одной стороны это хорошо — представитель толмаческо-разведывательной службы побеждал в непростом алкогольном поединке, с другой — а что толку? Дружище Барк пока не сказал ничего полезного. Просто самолюбивый сопляк с рыцарской цацкой на шее, которому очень хочется жить.
— Это несправедливо, — злобно процедил Барк. — Я хочу туда. Я уже достаточно летал над этой землей. Вечно загаженные дороги и разрушенные дома под крылом самолета, кишки траншей и грязные воронки. А там, говорят, необыкновенное небо. Дружище, ты хочешь увидеть чистое золотистое небо?
— Еще бы! — честно сказал Евгений.
— Предлагаю объединить усилия. Мы заставим старых пердунов считаться с молодыми боевыми офицерами!
Пришлось пожать руку пылкому летучему герою. Особого, соответствующего моменту душевного трепета Евгений не испытал.
— Пошли! — скомандовал гауптман, опрокидывая в глотку заключительную стопку.
— Куда? — изумился Евгений, тайком выплескивая напиток на ковер. — Не лучше ли ждать здесь? Они ведь должны сюда прийти.
— Они всегда приходят под утро. Заставляют счастливцев напоследок вдоволь поволноваться. Я провел расследование, кое-что вынюхал, — Барк не особо видяще уставился на свои наручные часы. — У нас еще час. Или два. Но мы можем перехватить проводников раньше, прямо на подлете — они уже где-то здесь. И к тому же нам необходим коньяк. Пошли! Смелее, дружище!
Вираж логики представителя люфтваффе порядком озадачил Евгения. Имелось ощущение, что не с тем связался обер-лейтенант Земляков. Наверное, истребитель умелый, но так… балбес балбесом. Но пилот уже шел к двери, оставаться и вызывать взрыв негодования было неуместно.
Вывалились в приемную. Ковер слегка уплывал из-под ног. Еще хорошо, что угорь был жирным, слегка подстраховал желудок.
— Карл, мы скоро вернемся! — объявил летчик. — Не покидай пост, жди!
Евгений кивнул своим бойцам, чинно сидящим на диванчике. Те в ответ смотрели с некоторым изумлением, собственно, Карл из-за своего стола примерно так же пялился. Ну да, накидались господа офицеры. Совершенно не вовремя.
— Главное, не подавать вида. Мы ничего не знаем, — заплетающимся языком напомнил Барк, увлекая подельника по коридору.
Землякову здорово хотелось пальнуть в затылок неукротимому пилоту, вернуться в кабинет, спокойно сесть, а лучше лечь, и ждать. До утра придут, а если не придут… значит, этот этап операции провален. Но сесть-то надо. Вот сука летчик, и куда потащил? Вообще гад. Орден ему не напрасно нацепили, заслужил, сволочуга. Куда премся?
Как оказалось, дорогу Барк вполне знал. Миновали пустынный коридор с ковровой дорожкой, лестницу. Откуда-то послышалась приглушенная музыка — Земляков подумал, что ослышался. Пилот многозначительно поднял палец вверх, кивнул на дверь.
— Стучать нужно вот так!
На дробь сигнального стука дверь отворилась. Пилот выкинул руку в приветствии:
— Хайль Гитлер! Люфтваффе и связь!
Внутри захохотали.
Обер-лейтенант Земляков обнаружил, что не так уж пьян. В смысле, если сравнивать с другими. Небольшая столовая, а может бар-столовая, была переполнена: офицеры, некто в гражданском, девицы и молодые фрау из «Свиты СС»[4] и «Помощниц вермахта»[5]. Орала музыка, в густом сигаретном дыму и перегаре шевелились фигуры, плакали и хохотали. Иногда очень характерно шевелились, особенно на диванах у стены. О майн готт! Как говорится у русских — «да тут все в жопу». Вот так иногда конец войны выглядит, врата ада…
Обер-лейтенант Земляков хлебнул из кем-то поданного стакана, отвел глаза от тщетно пытающейся одернуть юбку рыже-сочной медсестры. Дружище Барк, сука, исчез — кажется, полез к буфету на разведку. Дышать было трудно, вино на коньяк ложилось очень плохо, музыкальный посвист пластинки и чуть шипящий голос поющей Ильзе Вернер[6] терзали слух. Рядом качался в танце оберштурмфюрер, обнимающий некое юное, горько рыдающее создание с размазанным ало-помадным ртом. Кто-то кричал о «еще бутылке чудо-оружия»….
Кошмар. До службы юный Земляков видал всякое, бывало, отрывались не-по-детски, чего уж там, но до такой крайней упоротости не доходило. В углу у буфетной лежало с десяток тел, белый как мел лейтенант-артиллерист определенно не дышал. Евгений попытался пристроить стакан с вином на загаженный стол, тут его схватили за руку:
— Вы кто?
Фройляйн была красива, даже несмотря на крайнюю степень упитости: голубоглаза, белокура, с маленьким и розовым вспухшим ртом. Взгляд безумный, рука цепкая, с острыми ногтями. Белая блузка напрочь лишилась пуговиц — остался только серебряный значок со свастикой на лацкане — на белоснежной ткани пунцово-винные и иные пятна. Вот та самая… знаменитая белокурая бестия.
— Я связь, — пробормотал Евгений, стараясь не морщиться от боли в руке.
— О, значит, ты всё знаешь? — бухая валькирия жутковато улыбнулась. — Скажи, связь, русские уже здесь?
— Еще нет. Завтра будут.
— Так зачем время терять? Я же так мила, разве нет?
Обер-лейтенант Земляков пытался мужественно сопротивляться, уперся свободной рукой о столик — не помогло — рывком притянули, розовый кукольный рот впился жестоким поцелуем. Со стола сыпались стаканы, кто-то дьявольски хохотал за спиной, а легкие наполнялись парами рома — валькирия была полна этим напитком по самые гланды. Евгений понял, что сейчас задохнется.
«При выполнении особо важного задания, в борьбе с превосходящими силами алкоголя и бл…» — вот прямо так и напишут.
Спас летчик-герой. Евгений почувствовал, что прекрасную душительницу тянут назад — она упиралась, но не выдержала, прервала поцелуй и взвизгнула — оказалось, её сгреб за густые волосы героический Барк. Выдохнуть хоть что-то благодарное обер-лейтенант Земляков не успел — ему не глядя сунули три бутылки.
— Я хочу связь. Или двоих, — морщась от безжалостно треплющей волосы руки, поведала валькирия.
— Уступаю дорогу люфтваффе, — поспешно пробормотал Евгений.
Его явно не слышали — уже целовались, словно жизнь из друг друга высасывали. Ну, главное — многострадальную руку обер-лейтенанта отпустили.
Прижимая к груди бутылки, обер-лейтенант Земляков пробился сквозь музыку и дым к двери. Сердце колотилось, даже протрезвление некое накатило. Или это от боли в руке мысли прояснились?
У дверей не выдержал, оглянулся. Барк был еще жив. Даже весьма. Вообще умеют немцы самозабвенно срываться в грубую порнуху, выкладываются душевно. Впрочем, эти двое, наверное, считают, что это их последний секс.
Евгений вывалился в комнату охраны.
— Спешишь, камрад? — малоразборчиво спросил унтерштурмфюрер.
— Увы, имею срочное задание, — оправдался Евгений, прижимая к груди неудобные бутылки.
Препятствовать выходу не стали — второй эсэсовец был занят — блевал за кресло.
В коридоре было хорошо: тихо и воздух почти чистый, только чуть пыльный. Доносились глуховатые разрывы — сейчас артиллерийский огонь вели по цели не очень отдаленной, наверное, по Северному вокзалу. Евгений сел под стеной, пытаясь отдышаться. В башке было отвратительно: опьянение чуть отступило, но голова кружилась, болела. Не надо было проклятый «Блютгерихт» даже пригублять. Вот же дрянь, смешал все-таки. И рука зверски болит. Посмотрел — с левой руки капала кровь. Ну и ногти у этой голубоглазой стервы…
