— Олег, прошу тебя, будь с ним повежливей, — предупредила Милана быстро. — В последнее время он злой, как чёрт. Постоянно капризничает, что-то требует от Розенштейна. Орёт, дверьми хлопает, всех утомил до ужаса.
Уже издалека я увидел Мельгунова, ерзающего на заднем сиденье шикарного ретро-авто, который мы обсуждали с Верхоланцевым, и решил, что у премьера разыгрался геморрой, поэтому он никак не может найти подходящее местечко для своей бесценной задницы. Рядом восседал «сердешный» друг Ромочка, которого никак в кадре быть не могло. Поодаль я заметил Кирилла с Верхоланцева, которые с одинаково хмурыми лицами наблюдали за приготовлениями мегазвезды.
— Ну что, все в сборе! Можно начинать, — потирая толстые, волосатые ручонки протянул удовлетворённо Розенштейн. — Роман Геннадьевич, я вас попрошу покинуть площадку, — добавил он, расплывшись в елейной улыбке, подобострастно распахнул заднюю дверь.
Рома медленно, с достоинством слез с белоснежного кожаного сиденья и направился к трейлеру. Я подошёл к машине, устроился за рулём, бросив мимолётный взгляд на Мельгунова, поглощённого суперсложным занятием — подкладыванием под задницу очередную подушку.
— Олег, не волнуйся, — услышал я голос Верхоланцева, который, несмотря на хромоту, быстро и незаметно возник рядом. — Все равно мы сейчас будем только Мельгунова снимать крупным планом, а потом, если что, тебя переснимем. Любую отсебятину неси — не страшно.
Я кивнул, заметив, что «глаз» камеры смотрит только на заднее сиденье, где сидит премьер. Зачем ему понадобилось сниматься вместе со мной в этой сцене, я не мог понять.
— Мотор! Начали! — крикнул Верхоланцев.
Лиля подбежала к машине, стукнула хлопушкой и быстро пробормотала номер кадра, Мельгунов аккуратно сел на заранее приготовленную подушку.
— Винченто, зачем ты хотел меня видеть? — произнёс я свою реплику.
— Ты опять начал нас преследовать! — озлобленно воскликнул Мельгунов.
— Преследовать? Дева Мария! С чего ты взял?!
Мельгунов резко подался вперёд, почти оказавшись вровень со мной и прошипел:
— Я постоянно вижу тебя в зале, когда выступает Белла. Шляешься здесь, пытаешься вновь наладить отношения. На что надеешься?
Криво усмехнувшись, я повернулся к нему и произнёс:
— Винченто, клуб теперь принадлежит мне. Я могу там находиться, когда мне заблагорассудиться. Понял? Не знал об этом? Я выкупил его за долги.
— Да, Белла мне сказала, — откинувшись на сиденье, произнёс Мельгунов хмуро. — Но все равно, это не даёт тебе право…
— Ты, непризнанный гений, заткнись и слушай — я владелец клуба! Если захочу, выкину тебя вон. Терплю тебя только из-за Изабеллы, — кажется, слово «гений» мне удалось произнести с самой ядовитой насмешкой, на какую я был способен.
Мельгунов скуксился и проговорил меланхолично:
— Хорошо, я предлагаю тебе сделку. Я получил контракт на мировое турне. На год. Когда вернусь, буду богат, как Крез. Богаче тебя раз в сто. И это будут честные деньги!
— Вот когда вернёшься, тогда и поговорим, — бросил я сухо.
— Соглашайся на сделку, — раздался будто шедший из глубины сознания зычный голос. — Соглашайся, или больше никогда не увидишь Милану живой.
Я резко обернулся к Мельгунову, по коже побежали мурашки — за спиной мегазвезды возвышалось нечто отвратительное, бесформенное с горящими глазами, в которых я увидел бездну, где на самом дне лежали кучи растерзанных, окровавленных тел. В нос ударил отвратительный смрад из горящей серы, разлагающейся плоти и едкого дыма. Я отчётливо увидел пожелтевший пергаментный свиток, на котором неразборчивой вязью шли убористые значки, интуитивно встряхнул головой, видение исчезло. Мельгунов протягивал мне обычный белый лист бумаги со стилизованной гербовой печатью.
— Я предлагаю тебе сделку, — прозвучал его совершенно обычный, ничем не пугающий голос. — Я выкупаю с процентами клуб, но с отсрочкой на год. Через год возвращаю все тебе сполна.
— Я никогда не соглашусь на это, — отчеканил я. — Никогда! И ты ничего не сможешь сделать!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Стоп! — я вздрогнул от визга. — Мерзкая скотина, гнусное отродье, что за х…ню несёшь! Мы же договорились, снимаем с одного дубля! Убью, сволочь, кадр испортил!
Рядом оказался мгновенно побагровевший от злости Розенштейн, похожий на разъярённого павиана с красной задницей, которая переместилась на голову. Несмотря на гнетущее впечатление от встречи с посланцем Ада, его прыжки рассмешили до такой степени, что захотелось расхохотаться.
— Успокойся, Давид, — к нам подошёл Верхоланцев. — Это я попросил Верстовского импровизировать. Все получилось именно так, как нужно. Все в порядке.
— Все равно, пусть следует сценарию, — уже немного успокоившись, хмуро пробормотал Розенштейн. — Он должен согласиться на эту сделку, иначе это нарушит дальнейший ход событий, — проворчал он.
Верхоланцев подёргал себя за усы, и миролюбиво проговорил:
— Послушай, Давид, получается неубедительно. На кой хрен Франко соглашаться? Ну, сам подумай?
— Что ты предлагаешь? — бросив взгляд на часы, пробурчал Розенштейн. — Прямо здесь изменить сценарий?
— Нет, я предлагаю оставить сцену, как есть. И отправить в печать.
— Нет, он должен согласиться, — вдруг подал голос Мельгунов. — У меня есть кое-какие соображения.
Он достал из кармана сложенный листок бумаги и подал Розенштейну. Тот аккуратно развернул, пробежал глазами и воскликнул радостно:
— Вот то, что надо! Игорь Евгеньевич, вы гений! Настоящий гений! Каково? — подавая Верхоланцеву, добавил он с довольным видом.
Взглянув мельком на текст, главреж мрачно проговорил:
— Кажется, Игорь Евгеньевич опаздывает на спектакль. А нам придётся репетировать несколько раз.
— Мне репетировать не надо, — возразил надменно Мельгунов.
— Правильно! А как сыграет Верстовский, не имеет никакого значения! — добавил быстро Розенштейн.
Я привык, что продюсер унижает меня, издевается и оскорбляет. На этот раз вместе со мной опустили ниже плинтуса и Верхоланцева. Я ждал, что главреж разразится семиэтажным матом и пошлёт всех в задницу. Но он помрачнел и через паузу буркнул:
— Делайте, что хотите.
Хромая сильнее обычного, он отошёл от машины и направился под навес, где стояли стулья. Розенштейн, проводив спину главрежа взглядом, повернулся к нам и удовлетворённо скомандовал:
— Верстовский, быстро читай, что здесь написано и начнём. И без фокусов, отклонишься от сценария, сильно пожалеешь! Понял, дерьмо?
Мне стоило огромного труда сдержаться, чтобы не врезать по высокомерной физиономии «тёте Розе». Ещё одна его издёвка, я бы просто встал и ушёл, наплевав на всех. Меня успокаивало лишь то, что Милана не видела моего унижения.
Лиля вновь подошла к нам, пробормотала номер кадра и быстро убежала.
— Значит, ты не согласен, — произнёс Мельгунов свой текст. — Тогда у меня кое-что есть для тебя, — торжествующе добавил он, доставая папку из портфеля, лежащего рядом с ним на сиденье. — Один человек смог мне помочь.
Я просмотрел листы, взглянул на Мельгунова, наши глаза встретились.
— Если не согласишься, эта информация уйдёт в полицию, — добавил он. — И тогда тебе грозит не тюрьма, а электрический стул.
— Что же ты тогда сразу не идёшь к копам? Сразу избавишься от меня, надоедливого поклонника, — проговорил я насмешливо.
— Я не подонок, как ты. Только хочу, чтобы ты оставил нас в покое. Лишать тебя жизни не входит в мои планы. Но если ты откажешься…
— Не подонок? То есть шантаж — это вовсе подлость, а так, милое дельце между двумя старыми приятелями? — перебил я его.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Ты меня вынуждаешь на это идти. Если не согласишься на сделку… потеряешь Милану навсегда.
Последние слова вновь произнёс тот же самый низкий, утробный голос, от звуков которого голова пошла трещинами, как старый глиняный кувшин. «Соглашайся! Соглашайся!» — зазвенел хор тоненьких, отвратительных голосков, словно вокруг лихо поскакали резвые бесенята.
