class="p1">После первой рюмки наступила та благословенная тишина, когда людям с повышенной чувствительностью становится неловко и они начинают говорить глупости или вносить предложения. Первым не сдержался Ковбик. Очевидно, его служебная совесть не давала ему покоя:
— Вы что, пришли сюда наедаться или пить? — полушутя спросил он.
— Стратон Стратонович правильно говорит. Я тоже так говорю, — поддержал своего директора Ховрашкевич, хотя был, казалось, очень рассеянным, сосредоточенным.
Все понимали: у Ховрашкевича рождается новая теория, не знавшая только какая. А именно в эти минуты, глядя на чепчик Маргариты Изотовны, Ховрашкевич изобрел (пока теоретически) летнюю вечернюю шапку для женщин. Она отличалась от всех других тем, что походила на седло от велосипеда. То есть имела верх с дырочками, чтобы в самое жаркое время года или удушающий вечер тема клиента дышала. Это должно было сохранять волосы, способствовать их буйному росту. Поздним вечером, особенно в темных улочках или уголках, такие шапки, по замыслу Ховрашкевича, должны были освещаться снизу. Микропрожекторы на полупроводниках монтировались в меховые ячейки или синтетику и должны были работать на микробатарейках типа Сатурн или Марс.
Ховрашкевич сидел бледный, как фантаст в минуты величайшего вдохновения. Его бледность испугала хозяйку.
— Вам плохо? — спросила Мацеста Елизаровна.
— Нет, нет, не мешайте, пожалуйста, — подняв вверх два пальца, попросил Михаил Танасович.
— Архимед думают. Это лучше, чем Цицерон говорят, — иронически объяснил Мацесте Елизаровне Стратон Стратонович.
Сидалковский поднялся.
— А вы куда? — остановил его Стратон Стратонович.
— Мне время. Через минут десять за мной машина придет. У меня деловое свидание.
— Ну, когда за вами машины приходят, тогда конечно, — не сдержался Ковбик, чтобы не пустить шпильку.
Сидалковский элегантно раскланялся, сердечно поблагодарил Бубона и вышел.
— Так что пусть они выдохнут, как говорят в народе, — поднял новую рюмку Ковбык.
— Кто они? — осторожно поинтересовалась Мацеста Елизаровна.
— Враги наши, — объяснил Ковбык. — Этот тост не разжевывается. Каждый пьет ко дну и думает о своем враге.
— Интересный тост, — похвалила Маргарита Изотовна и даже немного расцвела.
— Так, я вам скажу, у грузин интересные тосты, — забыв о световых эффектах на шляпках дам, вмешался Ховрашкевич, на лице которого бледность начала чередоваться с первыми красными пятнами. — Так, я вам скажу, мы всегда так: чтобы во всю корова сдохла или, например, где-то фурункул сел. К слову, в народе не говорят фурункул. Так мы, ученые, говорим фурункул, или по-латыни фириатус. Что в переводе на наш язык означает ужасный.
— Давайте выпьем, потому что это будет до утра разболтаться…
— Ничего, — поддержала Ховрашкевича Мацеста Елизаровна. — Это действительно интересно.
И она была права, потому что кто впервые встречался с Михаилом Танасовичем, тот действительно заслушивался. Но достаточно побыть с ним в одной компании дважды или трижды подряд, чтобы больше не выдерживать его. Потому что Ховрашкевич напоминал старую граммофонную пластинку, которую крутят каждый день, поскольку в квартире нет другой.
— Так вот я и говорю. У нас так, чтобы тебе на мягком месте фурункул сел или чтобы у тебя корова сдохла. А у грузин или японцев — по-другому. Все это делается культурно, вежливо. Например, приходят там в Гогу или Каху гости. Вот как мы. Кахи, к примеру, сердит на Гогу. Кахи, Гоча, Гога — это грузинские имена. Так вот Кахи Гочи говорит: «Я тебе, кацо, желаю не дом иметь, а дворец. И чтобы в этом дворце было не три комнаты, а восемь. И чтоб в каждой комнате стоял телефон. И чтобы каждую минуту ты с того телефона, кацо, звонил: то нуль-один, то нуль-два, то нуль-три. Так выпьем, дорогой Карл Иванович, чтобы у вас, наконец, был телефон, но чтобы вы никогда не звонили нуль-один, нуль-два, нуль-три!»
За столом бурно зааплодировали. Так бурно, что даже Муза и Демьян, которым запрещалось быть среди взрослых, поскакали на крыльцо.
Михаил Танасович постепенно стал душой вечера, и даже Ковбык был доволен, потому что, хорошо навеселе, Ховрашкевич мог вписываться в любую компанию, чего не скажешь о нем в трезвом состоянии. Молчаливый и скромный в незнакомом обществе, после первых двух рюмок он вдруг перевоплощался, и уже на тот вечер все умолкали, потому что говорил только Ховрашкевич. Говорил, выплясывал и, разумеется, играл на гитаре. Ховрашкевич умел все, как и знал, по его собственному подсчету, все песни. Он брал гитару, замирал на мгновение в позе Николая Сличенко и начинал песню Евгения Гребенки «Глаза черные».
— Пение с комментариями, — называл это Ковбик, но не перебивал, когда видел, что общей массе такое пение нравится.
Ховрашкевич действительно знал почти все песни. Вернее, начала всех песен, но этого было достаточно. Ибо в песнях до конца, как и в своих рассказах, он никогда не добирался.
— Эта песня, скажу я вам, должна петься так, но ее поют так, — разъяснял он.
— Да пойте, — сердился Стратон Стратонович.
— А вы не спешите. Нам спешить некуда. Мы только пришли, Стратон Стратонович, и вообще. А вот песня Голохвостого из пьесы Старицкого «За двумя зайцами». История рождения этой пьесы такова…
Ковбик здесь не выдерживал, поднимался из-за стола, и остановившись напротив Ховрашкевича, почти слезно его просил:
— Михалка, будьте же вы человеком! Пойте наконец. Вас ведь просят.
— А я что делаю?
— Комментируете!
— А то я вам скажу, надо знать если не все — всего знать невозможно, — то хоть больше…
Ховрашкевич все же, наконец, соглашался и начинал свою любимую песню, из которой, кажется, знал две строфы:
В небе канареечка летает
И поет прямо в горизонт.
А мы пойдем, выпьем, погуляем.
В этом вся жизнь и весь смысл.
Далее он, конечно, снова комментировал, раздражая слушателей, пока это им не надоедало. Гости, разбившись на несколько маленьких групп, разбрелись по саду. Мужчины, как всегда, говорили о политике, женщины — о мужчинах.
Когда над Бубоновым садом опустились первые сумерки, а в доме Карла Ивановича вспыхнули электролампочки, гости начали разъезжаться по домам. Первым незаметно исчез Нещадым, который, говорят, не боялся никого, кроме своей тени и жены. Так боялся, что даже специально для него приготовлен кровяной бифштекс, который он любил больше, чем яблоки Адам Евине, и то не успел съесть. После него последовали Маргарита Изотовна и Зося, которым нужно было еще добраться до Кобылятина-Турбинного предпоследней электричкой. Прощаясь, Марго не забыла записать три новейших рецепта для Мацесты Елизаровны. Первый рецепт на торт «ивмонтан», название которого писалось вместе, второй — как готовить сельдь на подушечке под покрывалом.
— Боже, — клялась Маргарита Изотовна, — такие блюда подавали только на столы императоров! Во рту тает, как и торт «ивмонтан». А еще рекомендую вам коктейль «оранжевое небо».
