Рыцари потупились, словно нашкодившие дети, а один даже нос кулаком утер. Джаредина застонала от бессилия — хоть и был у нее дар избегать драконьего наваждения, вот только снять чары с других она не могла. Дракон скользнул ей рукой по плечу — опять почти ласково, извиняясь будто. Ткнулся губами в запылавшее ухо, шепнул:
— Прости, милая, — и рванул со всей мочи сорочку у нее на груди, сдирая ключ от своих цепей. А потом толкнул задохнувшуюся девку вперед, прямо рыцарям в руки, и крикнул:
— Что вы стоите, остолопы? Расхристанная девка у вас под носом, вон уже и сорочку сняла. Развлекайтесь!
Рыцари повернулись к ней — все четверо. Наступили так, что шатнуло ее назад, вжав спиной в покатую стенку трюма. Темные небритые лица кругом, ухмыляющиеся, будто пьяные… В бешенстве, забыв обо всем, залупила она кулаком по самой ближней роже. Хорошо залупила — у рыцаря голову мотнуло набок, кровь носом пошла. Что уж теперь!
— Да оглянитесь же! Оглянитесь! Он же освободится сейчас!
И как будто бы докричалась. У Дойлака взгляд дрогнул, похабная ухмылочка с морды сползла, а глаза озарились кошмарным осознанием происходящего. Заревел Дойлак, заново вскидывая меч, развернулся…
Да только дрогнули ступеньки вверху и грохотнула, захлопываясь, крышка люка.
Запереть их в трюме дракон, правда, не смог — ключ-то остался у Дойлака. Но к тому времени, когда рыцари, толкаясь, высыпали на палубу, было уже поздно. Матросы побросали свои дела и метались по палубе — кто в страхе, кто в полном безумии, а некоторые, замерев, разинув рты, в благоговении глядели куда-то вперед. Джаредина топталась позади всех и последней выбралась из трюма, тяжко дыша. Волосы лезли в глаза ей и липли к мокрой от пота коже, и она откинула их в самый раз, чтобы увидеть то, от чего все, стоящие на палубе, с криком попадали на колени, а кто и замертво.
И только одна Джаредина осталась стоять на ногах, и стоя смотрела, как вода за кормой вскипает свистящей пеной, поднявшейся над бортом и брызнувшей на палубу, словно битое стекло. А потом из этой пены, взрезав изнутри водную гладь, вздыбилось и выгнулось иссиня-черное тело — как у змеи, только каждая чешуйка, острая, словно нож, бешено сверкающая на солнце, была величиною с детский кулак. Тело изогнулось петлей и снова ушло под воду, а потом появилось опять, и поднималось выше, и выше, и выше, вздымая тьму брызг и ломая в щепки фальшборт. Джаредина вскинула руку, закрывая лицо, но не отвернулась, не спряталась, стояла и смотрела на зверя, поднимавшегося из воды и расправляющего над рекой огромные крылья. Тень от них легла на корабль, поселяя в сердце каждого смертельный холод. Но Джаредина не чуяла этого холода, а только смотрела, как дракон вскидывает голову на мощной гибкой шее, встряхивает гривой из длинных, тонких, как волос, зеленых игл, как бьет крыльями, надувая трепещущие паруса могучим порывом ветра, как разевает пасть и издает сотрясающий землю рык — клич торжества, радости и свободы.
«НЕ ПОМИНАЙ ЛИХОМ, ДЕВА-ДРАКОНОБОРИЦА!» — сильно, зычно и глубоко прогудело у Джаредины — не в ушах, не в голове, а где-то у самого нутра, где-то меж печенкой и сердцем. Она не выдержала, охнула, за грудь схватилась, там, где налетевший ветер трепал края разорванной сорочки. И услышала его смех — заливистый и счастливый, все звеневший и звеневший у нее внутри, пока дракон взмывал над водой, набирал высоту, загребая могучими крыльями, и улетал ввысь и вдаль, за облака: вот он стал величиною с птицу, вот — с комара, а там и совсем исчез.
Три дня спустя парусник владетеля Эльдака, еле волочась против несговорчивого течения Златовода, втащился в гавань Клеменса — ни дать ни взять побитая собака.
Владетель Эльдак, заранее упиваясь своей грядущей славой, послал в столицу голубя, сообщая князю о великом диве, которое вскоре прибудет в столицу, и о необходимых приготовлениях, кои надлежит сделать. Светлый князь Григаль был на все Семь Долин славен своим безудержным любопытством ко всему странному и чудаковатому, и всякого купца, привозившего ему из-за далеких морей пустые, но занимательные безделицы, одарял щедро. А тут целый дракон! Да живой, усмиренный, на пару с не меньшим дивом — девой-драконоборицей! Немудрено, что слава о них далеко вперед убежала, и встречать Холлхаллский парусник высыпала не только вся столица, но и ее окрестности.
Тяжек, ох, тяжек оказался жребий сэра Дойлака, бывшего, по праву благородного рождения и высокого звания, в этом несчастливом путешествии за главного. Ему предстояло говорить с князем, и ежели в начале пути от мысли этой он ходил напыщенный, как индюк, то теперь чем ближе становился берег, тем сильней рыцарь Дойлак скисал.
А берег-то разукрасили шатрами, и яркими флажками, и цветами, и красным песком с Вольтебского побережья — не поскупились.
Ох, и черные же тучи сгущались над головами сэра Дойлака, владетеля Эльдака, а заодно и сельской девки Джаредины…
Путаясь, запинаясь и истово лупя себя по нагруднику кулаком, поведал Дойлак светлому князю, как было дело. Светлый князь глядел хмуро, слушал неблагосклонно, то и дело перебивал кряканьем и бранью. По всему видать было, как жестоко разочарован. Да и люд на пристани гомонил — где обещанное чудо, что за дела? Неужто обман? Ну и времена пошли — всюду, куда ни плюнь, сплошь плуты да мошенники! Не только честной сплетне, а и голубиной почте верить нельзя! Кстати, где этот голубь? Казнить голубя! А этих бестолочей злонамеренных, мямлящих тут бессмысленные оправдания, их… что бы им удумать такое в качестве страшной кары, чтобы хоть развлечение какое из всей этой нелепой истории вышло…
Вопрос сей был немалой сложности, и надлежало над ним подумать без спеху. Посему повелел князь Григаль засадить сэра Дойлака с его рыцарями и девкой в подземелье потемнее да понадежнее, а корабль их изъять в пользу княжеской казны — за душевный ущерб. Что сделать с дерзким владетелем Эльдаком, светлый князь пока еще не придумал…
Джаредина все эти горести сносила столь же стойко и смиренно, как прежде сносила славу и качку. Едва сойдя на берег, поняла она, до чего вымотали ее все эти злоключения, и даже рада была оказаться в темном и прохладном каземате, где соломенный тюфяк, брошенный прямо на пол, был всяко не тверже, чем скамья в господском замке или ее лежанка на батюшкиной мельнице. Выпила воды, съела хлеба, юбкой привычно обернулась вместо одеяла, да и уснула до утра.
Разбудил ее уличный шум. Княжий каземат низкими зарешеченными оконцами выходил прямиком на оживленную городскую площадь, и все, творившееся в городе, мигом долетало до толстых серых стен. Джаредина, никогда прежде не бывавшая в городе, да еще в таком большом, подумала было, что здесь всегда так — гул, гвалт и крики, точно на пожаре. И подивилась еще, как это люди тут целую жизнь живут и с ума не сходят. Но вскоре поняла, что ошиблась. Часу не прошло, как отворилась дверь ее темницы, и то не завтрак ей скудный принесли, а приказ от светлого князя немедленно явиться пред его ясны очи.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
