Глаза у Джайхана сузились; он даже позабыл о своих нефритовых кольцах. Мара спокойно прихлебывала чоку; теперь она была убеждена, что гость явился не просто так, а заслан сюда как лазутчик от Анасати. Нечего было и сомневаться, что властитель Текума желает разузнать, как живется-можется его младшему сыну, ставшему властителем Акомы. Старый политик наверняка умышленно направил сюда такого красивого посланца в надежде, что контраст с Бантокапи возымеет желательное действие: Мара растает, и язык у нее развяжется. После секундной паузы любознательный гость спросил:
— Так что же, этот негодник пренебрегает своими обязанностями?
— Нет, нет, Джайхан. — Не желая давать свекру предлог и дальше совать нос в дела Акомы, Мара поспешила опровергнуть это предположение. — Властитель Бантокапи уделяет хозяйству постоянное внимание, он вникает во все мелочи. А у себя за письменным столом он проводит долгие часы!
Глянцевый фасад молодого соглядатая дал трещину:
— Банто?.. — недоверчиво ахнул он. Впрочем, тут же смекнув, что таким образом выдает собственное мнение о достоинствах нового властителя Акомы, он поспешил закрыть открывшийся от изумления рот и добавил:
— Ну, конечно. Банто всегда отличался усердием.
Мара подавила улыбку. Они оба нагло лгали, и оба это понимали; однако гость не мог подвергнуть сомнению слова хозяйки без ущерба для чести.
Таким образом, обсуждение деловых качеств Бантокапи-правителя с успехом завершилось, и утро прошло в учтивых беседах. Мара послала за тайзовым хлебом и рыбой; трапеза несколько поумерила резвость расспросов Джайхана. Наконец из города вернулся скороход. Почти нагой — в одной лишь набедренной повязке, — запыхавшийся от долгого бега, он упал на колени перед Марой:
— Госпожа, я принес послание от властителя Акомы.
С самым радостным видом Мара спросила:
— Чего желает мой супруг?
Перед тем как явиться к госпоже, раб успел только торопливо смыть с ног дорожную пыль. Так и не отдышавшись, он доложил:
— Властитель Бантокапи говорит: он приносит самые искренние извинения за то, что его дорогой друг Джайхан не застал его в поместье. В настоящее время он не может возвратиться в Акому и хотел бы, чтобы Джайхан присоединился к нему в Сулан-Ку.
Джайхан кивнул и распорядился:
— Скажи моему слуге, чтобы приготовили носилки. Мы отправляемся в путь. — Затем он улыбнулся Маре:
— Если госпожа не возражает?..
Мара ответила столь же милой улыбкой, словно и она тоже считала само собой разумеющимся его право отдавать приказания ее скороходу. Ну как же, ведь он — мужчина, а она — просто жена властителя, и не более того. Все выглядело совсем иначе, когда она сама была правящей госпожой. Но скоро начнутся перемены, пообещала она себе. Приказав служанке унести поднос с закусками, она — воплощенная беззаботность и приветливость — проводила Джайхана до дверей дома.
Пока эскорт гостя собирался в дорогу, Мара стояла на опоясывающей дом галерее. Отпустив скорохода, она призналась себе, что испытывает глубокое облегчение. Она опасалась, что Бантокапи может вернуться. Хотя дорога от усадьбы до города у обычного пешехода занимала около двух часов, гонец со срочным посланием мог обернуться туда и обратно вдвое быстрее. Поскольку Джайхан путешествует в носилках, ему не добраться до Сулан-Ку до заката. Он, конечно, тоже любит азартные игры, так что Бантокапи вряд ли потащит друга детства на ночь глядя обратно в поместье. Карты, кости, возможность побиться об заклад на борцовских состязаниях — достаточно могучие соблазны, чтобы удержать их обоих в городе, и даже за эту небольшую милость следовало благодарить богов. Мара уже начинала ценить отсутствие мужа, но не позволяла себе слишком сильно наслаждаться обманчивой свободой; нельзя было допустить, чтобы нетерпение привело ее к краху.
Джайхан отвесил церемонный прощальный поклон:
— Я с удовольствием расскажу твоему мужу, госпожа Мара, какой радушный прием был мне здесь оказан.
Он улыбнулся ей ослепительной улыбкой, и она поняла: юноша уже подумывает, не нашел ли он в ней очередную заброшенную мужем жену, готовую к любовной интрижке.
Она проводила его в строгом соответствии с этикетом. Незачем было терять время, пресекая любовные поползновения романтически настроенных младших сыновей. Опыт телесной близости с Бантокапи утвердил Мару во мнении, что от мужчин ей ничего не нужно. И если ей когда-нибудь взбредет в голову завести себе любовника, он уж точно не будет похож на этого глупого, тщеславного красавчика, который отправляется в город, чтобы в компании Бантокапи посвятить ночь игре, выпивке и проституткам.
Когда носилки скрылись из виду, Мара услышала из детской громкий плач.
— Ох, эти мужчины, — пробормотала Мара и поспешила к сыну. Потребовалось переодеть его в сухое и сменить простынку. Слишком занятая собственными мыслями, Мара препоручила его заботам Накопи, которая еще не утратила навыков обращения с младенцами. Каждая занялась своим делом. Накойя, перепеленав малыша, затеяла ласковую игру с его крошечными пальчиками, а Мара попыталась представить себе, как воспримет Бантокапи визит Джайхана.
***
На следующий день ей представилась возможность узнать его мнение. Явившись к жене в борцовской одежде, с кожей, блестящей от масла и пота после подвигов на арене, Бантокапи распорядился:
— В следующий раз, если я буду в городе, а кто-нибудь нагрянет с визитом, не трать столько времени на отправку гонца, жена. Просто отошли гостя в мой городской дом.
Мара еще разок подкинула Айяки у себя на колене, отчего тот залился счастливым смехом, и удивленно подняла брови:
— Городской дом?..
Бантокапи ответил небрежно, словно речь шла о чем-то совершенно незначительном:
— Я перебрался в более просторное жилище в Сулан-Ку.
Он не счел нужным объяснять, зачем это ему понадобилось, но Мара и так знала, что он снял дом для свиданий со своей постоянной любовницей, женщиной по имени Теани. Насколько Мара могла припомнить, у властителя Седзу никогда не возникала надобность в городском доме. Хотя это было в порядке вещей для других вельмож, чьи поместья находились далеко от города, властитель Седзу всегда возвращался домой, чтобы провести ночь под одним кровом со своей семьей, даже если дела допоздна задерживали его в городе. Если бы Мара позволила себе быть более великодушной в своих оценках, ей пришлось бы признать, что Бантокапи во многом совсем еще мальчишка: ведь он только на два года старше ее, и к тому же склад ума у него совсем другой: никакие высокие материи его не волновали. Ей, можно сказать, повезло: она сидела рядом с братом, когда отец открывал перед ним все тонкости науки управления. А воспитанию Бантокапи никто не уделял внимания; в детстве это был одинокий мальчик, не знавший иной компании, кроме грубых солдат… Ее собственная холодность не возмущала его, но способствовала возврату к прежним привычкам: он искал и находил такие удовольствия, какие были ему доступны. И ведь Мара выбрала его сама — ей не требовался решительный и мудрый правитель вроде властителя Седзу. А теперь для осуществления ее замыслов следовало всячески способствовать проявлениям самодурства и вспыльчивости мужа, хотя этот путь был в высшей степени опасным.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
