любить не родину, а какое-то абстрактное
«интернациональное» отечество. Нам этого не понять… В юности, люди моего поколения
были [1651] стихийными патриотами. Мы любили Россию [1652] не «за что», не «почему», а так, как
это бывает стихийно, п[отому] что иначе не могли. Потом [1653] благодаря [1654] тупости
и [1655] низости самодержавия, стали [1656] сердиться на Россию и стыдиться слова патриотизм, которым как щитом прикрывались разные [1657] проходимцы [1658] и погромщики всех чинов и
рангов. Но и под этим внешним индиферентизмом уцелела [1659] от стихийного обожания неугасимая
вера, что Россия беспредельна, нерушима, что она все выдержит и явит миру свой бессмертный лик.
И вот, революция – не война, а революция поколебала эту веру. Я слышу теперь такие речи: –
Разумеется, нельзя стереть с лица земли 180 миллионов человек. Но Россия, эта неделимая громада, повержена в прах. Те, что стояли перед ней в трепете, как перед сфинксом, увидали, что это – грубый, глупый, нечесаный дикарь… Вместо России будет этнографическая группа – московские, калужские, тамбовские «братушки», которых будут гонять на аркане англичане, французы, немцы, американцы и
больше всего – интернациональные евреи… Когда я слышу эти речи и когда я о них думаю, то мне
кажется, что по мне, еще живой, служат [1660] панихиду… без умиляющей сердце «вечной памяти»
… (335)
Воскресенье, 23 июля
…Вернулась из Москвы. Видела много народу. Из Петербурга приехал на несколько дней О[сип]
П[етрович] Герасимов. Обедал [1661] у нас. Мрачен, как осенняя туча, худ, как скелет, весь кипит от
негодования и ругательски ругает Временное Правительство [1662]. – Это кисель малиновый, а не
правительство. Что оно делало 4 июля? [1663] Надо было [1664] повесить 5–6 мерзавцев, а не
разговаривать. Поверьте, еслиб население Петербурга увидело сразу 5–6 виселиц, оно
бы [1665] успокоилось и большевики бы хвосты поджали. В бою они только молодцы на овец… А так, с этим краснобайством, мы бог знает до чего дойдем… друг друга перережем…
Трудно, конечно, сказать насколько «метод» Герасимова оказался бы целителен, но одно ясно, что
«методы» Врем[енного] Прав[ительства] никуда не годятся. Раскол там страшный. Кадеты и торгово-промышленники не пошли в коалиционный кабинет, п[отому] ч[то] Керенский [1666] отказался
принять их условия (336). Третьяков (337)очень определенно формулировал условия торгово-промышленной партии (338), и – нельзя не признать – что даже в литературном отношении – эта
формулировка звучала более решительно, чем кадетская. Так или иначе, «национальный» кабинет не
вытанцовывается. Был такой момент, что сам Керенский и все министры, кроме [1667] Некрасова
(этого господина ничем не доймешь) вышли в отставку – и несколько часов мы
оставались совсем [1668] без пастырей (339). Недремлющие Советы – Комитеты всяческих депутатов
перепугались, что им некого будет «осаживать» – и они упросили Керенского опять [1669] взять в
свои руки «бразды». Он взял и опять мечется во все стороны, уговаривает, приказывает, заклинает, взывает… Московский собор «всея земли» – тоже не налаживается (340). Единственный
государственный акт Временного Правительства – за все его существование – это роспуск
финляндского сейма (341). Пользуясь нашей разрухой, сейм официально «сообщал» Временному
Правительству об отделении Финляндии от России. На это Врем[енное] Прав[ительство] ответило
приказом о роспуске сейма и назначением новых [1670] выборов. На «всякий случай» в
Финляндию [1671] отправили [1672] войска (342) и пушки. Финны так были ошеломлены этой
непредвиденной энергией русской «Жиронды», что не протестовали и смирно разошлись.
Понедельник, 24 июля
Газеты кошмарны. Не жизнь, а судороги какой-то бесконечной агонии. Хрипит от изнеможения
Керенский, что-то замышляет таинственный «Ропшин» (343), ci devant [1673] Савенков (344), генерал
Корнилов грозится: «Коли не очухаетесь – иду на вы!» Стонут Милюков и Родзянко. Маслеников и
Пуришкевич без обиняков заявили в частном совещании Государственной Думы (345), что Россия
гибнет от хулиганов, которые продали свою страну немцам (346). Где же выход? Говорят: забыть все
распри, объединиться, создать твердую власть… Рецепт хорош, только неизвестно, в какой an mort [1674] его можно состряпать. Как объединить Кокошкина (347) с Чхеидзе, Пуришкевича с
Нахамкесом, Родзянко с Черновым, Милюкова с Розенфельдами (348) и Ганецкими! Уж на что
Керенский считался bonne à tout faire [1675] и тот не выдержал, скрылся [1676] от русской «слободы» в
финлядский санаторий. Да и не помогло. Его оттуда вызвали шифрованной телеграммой. Пожалуйте, мол Александр Федорыч, в Зимний дворец на совещание п[отому] ч[то] отечество опять [1677] в
опасности. Александр Федорыч пожаловал, совещались с 22-го на 23-е июля всю ночь до 8 часов утра, а кабинет так и не удалось составить (349). И Кропоткин (350) уговаривал, и Плеханов убеждал, что не
время драться за обои, когда валится дом, и кадеты соглашались: готовы де на все – только избавьте от
контроля самозваного «совета» и отложите решение земельного вопроса до Учредительного Собрания.
Ну, об это «самое» место и расшиблись. Чхеидзы возопили – Как!.. это значит допустить
посягательство на авторитет революционной демократии! Винавер (351) и Милюков возражали: –
Тогда возьмите сами власть, или доверьтесь Керенскому! Но [1678] «товарищи» ответственности не
любят и упорно долбили: и власть не возьмем – еще не пришел момент, а на Керенского согласимся, если он два раза в неделю (!) [1679] будет представлять отчет Совету рабочих и солдатских
депутатов… Вот «der Kurge Sinn der lungen Rade» [1680], (352) сегодняшних газет…
[***]
Среда, 2 августа
…В политике и на фронте всю эту неделю «штиль в хаосе»… Это значит, что хаос сам по себе, но
что исчерпаны все страшные и ругательные слова…
[***]
Среда, 9 августа
Стоят дивные дни. Ни газет, ни писем, ни посетителей. Слава Богу, хоть немножко передохнуть.
Читаю Пушкина, какое наслаждение… почти счастье…
Суббота, 12 августа
…Сегодня в Москве началось всероссийское совещание (353). Россияне всех толков будут
обвинять друг друга в разрухе государства и всяческих «низкостях», вопиять «твердой власти», и в
миллионный раз плакать, что отечество в опасности. Выйдет ли какой толк из Московского собора –
сомнительно. Хулиганство демагогов, немощь нашей [1681] либеральной фронды с ее брюзгливым
страхом перед неизбежной [1682] action directe [1683], притаившаяся злоба черносотенцев, непроходимое невежество, грубость, глупость и хамство этой самой народной «толщи», в
гений [1684] которой [1685] полагалось [1686] верить… ах, какие все это плохие […]!..
[***]
2 ч[аса] ночи [1687]
Темная, сырая, звездная августовская ночь и [1688] вдруг громкий [1689] лай собак, звон
колокольчиков, голоса прислуги, мельканье свечи и фонаря. Оказывается прикатил М[ихаил] [1690].
Сегодня из Петербурга и прямо к нам в Столбы.
