Читаем без скачивания Психолог, или ошибка доктора Левина - Борис Минаев

– Очень смешно, – сказал Лева. – Браво.

– Да ничего не смешно. Я вам правду говорю. Не верите?

– Вообще-то не очень.

– Зря. Я правда боялась. Например, я боялась папу. Странно, да?

– Да нет, почему же…

– Конечно, странно. У папы с дочкой всегда должна быть любовь, нежная дружба, правильно? А я его боялась. Я любила в детстве маму, очень. Мама была мне не как мама, а как бог. Иногда я думала, что если с мамой что-то случится, то я умру. Я закрывала глаза перед сном и молилась: господи, хоть бы с ней ничего не случилось. Я любила ее запах, как она одевается, я нюхала ее платья, ее туфли. Я ложилась рядом с ней на кровать и могла часами слушать, как она спит. Ну правда, правда.

– Да я верю, Кать.

– Однажды мы пошли погулять, и у нее вдруг заболело сердце. Знаете, как я испугалась? Я бегала по парку и кричала: помогите, помогите, моей маме плохо! Мне было пять лет, кажется. Какая-то старушка дала ей валидол, и все прошло. Я не выпускала ее руку, пока мы не дошли до дома. Она легла отдохнуть, а я гладила ее по руке, гладила, гладила. Мне всегда казалось, что она очень красивая, очень яркая женщина.

– А папа? – осторожно перебил ее Лева.

– А что папа?

– Ну… она казалась ему очень красивой, яркой женщиной?

– Ну конечно. Конечно, казалась. Она приносил ей такие большие букеты цветов. Они часто ходили в гости, в кино. Они шли вместе по улице, и они были такие красивые. Там все было хорошо. Но просто… как бы вам сказать, мама просто боялась папу. И я стала бояться вместе с ней.

– Боялась? Он ее ревновал?

– Ревновал? Да нет… – улыбнулась Катя. – Мама всегда была тише воды, ниже травы. Ну, вот примерно как сейчас. Она просто его боялась. Это был такой страх… Ну, знаете, как бывает у женщин: боялась его взгляда, что суп невкусный, что рубашка плохо поглажена, хотя он никогда ей об этом не говорил, но главное – насчет меня.

– Что насчет тебя?

– Ну, если я разболеюсь – она боялась. Если плохо себя веду – боялась. Если глупость скажу – тоже боялась. То есть она не сама реагировала, а как бы через него. Что папа скажет, что папа подумает. Вот.

– Не очень понятно.

– А что непонятного? Он был для нее тем, чем она была для меня. И у нее был страх его потерять. Почему-то. Я не знаю, почему. Он был не грубый, не злой, не резкий. Он ее любил.

– Любил?

– Ну да, любил. Сейчас уже, мне кажется, совсем не любит.

– Почему ты так думаешь?

– Ну… его же нет здесь.

– Ну ладно, продолжай.

– В общем, я тоже стала его бояться, понимаете, Лев Симонович? Мне передался ее страх. Если он сидел один в комнате, я боялась к нему подойти. Если я видела на мамином лице вот эту тень, пробегающую, я тоже как будто начинала дрожать. Я, конечно, совершенно не понимала, что происходит, маленькая была. Все было нормально, даже лучше, чем нормально! Он вроде был такой веселый… ненапряженный. Он шутил, смеялся. Дарил игрушки. А я все равно боялась. Иногда мы выходили во двор, погулять, и у меня так сильно билось сердце, что я думала: если он что-то вдруг скажет, я убегу. Я обязательно убегу.

– Скажет – что?

– Не поняла.

– Ну ты сказала, – если он что-то скажет. А что? Ты представляла в уме, в воображении какие-то сцены, какието слова?

– Конечно, представляла. Мне казалось, что, если мы останемся наедине, произойдет что-то. Что весь этот обман вылезет наружу.

– Какой обман?

– Ну вот что он нас любит – меня, маму. Что он нежный и заботливый. Мне казалось, что на самом деле он меня очень не любит. И скажет мне об этом.

– Как скажет?

– А вот так. Просто. «Девочка, я тебя не люблю». Или скажет, что я – не его дочь. Или скажет: «Посмотри на себя! Посмотри, какая ты!»

– Но он ведь не сказал, да?

– Нет, он не сказал. Все осталось где-то там, внутри. Вот здесь.

Лева посмотрел на Катю.

Она сидела в той же позе умирающего лебедя, но цвет лица немного изменился. Руку положила на сердце, или на живот… Очень живописно. Длинные пальцы. Они показывали – где именно, в какой части тела осталось что-то невысказанное между ней и ее отцом. Просто красота.

Леве на секунду показалось, что это опять какая-то выдуманная нелепая история, но он отогнал от себя эту мысль, заставил себя верить.

Надо верить. Надо. Сейчас надо.

– Кать, а он не догадывался, не знал, как ты к нему относишься?

– Я вот тоже сейчас думаю: неужели не чувствовал? Понимаете, он ни разу это не показал, но я думаю, что чувствовал. Все время была какая-то дистанция. Ну, вроде как уговор. Он не говорит, и я молчу. Но оба знаем, что что-то не так.

– Странно.

– А что странного? Нормально. Он был мой папа, я знала, что должна его любить, он знал, что должен любить меня, может быть, даже хотел этого, но на самом деле мы оба друг друга не любили.

– И с мамой ты об этом не говорила?

– Нет. Мама никогда ничего не знала. И не хотела бы знать. Я заранее понимала, что она мне скажет: выбрось это из головы, как ты можешь такое говорить, чтобы я этого никогда больше не слышала… Без вариантов. Она никогда не хотела об этом знать, я уверена.

– Но почему? Вы же с ней были вроде как союзницы. Подруги по несчастью.

– Да ничего подобного. Я же вам говорю: она его просто боготворила. Дышала им. И боялась.

– А если это только твои фантазии? Детские фантазии? У детей же много страхов.

– Так вы же и хотите узнать про мои страхи. Или нет?

– Хочу. Все верно. Но как-то странно, Кать…

– Что странно?

– Какая-то чересчур готовая история. Как будто приготовленная заранее.

– Ну, не хотите – не надо.

– Да нет, подожди. Ты меня не поняла. Просто, по идее, страхи – это что-то конкретное. Ну, какой-то образ, картинка. Ты видела что-то? Ну извини, ты видела, как они при тебе занимаются сексом?

– Да вы что! Мама никогда бы этого не допустила.

– Почему?

– А вы сами, что, не видите… какая она?

– Какая?

– Ну… вот такая.

– Нет, Кать. Давай попробуй сформулировать.

– Ладно. Сейчас. Только чуть отдохну.

– Ты очень устала? Может, поспишь?

– Нет, я хочу закончить с этим. Именно сейчас.

– Почему именно сейчас?

– Потому что я хочу, чтобы вы больше не приходили.

В голове у Левы что-то медленно начало проясняться.

– Постой, Кать. Ты хочешь сказать, что рассказываешь это… для того, чтобы я ушел совсем? Не вижу логики.

– А я вижу. Я хочу, чтобы вы больше не приходили. Я хочу, чтобы вы все поняли. Все, что вам надо. Ну, для вашей работы.

– При чем тут моя работа? Дело же не в моей работе. Дело в тебе.

– Мне больше не нужно помогать. Я сама себе помогу.

– Как?

– Я знаю, как. Честное слово. Все это закончится. Очень скоро. Я перестану… волноваться.

– Не понимаю.

– Вы слушать хотите?

– Да, конечно.

– Тогда слушайте и не отвлекайтесь. На чем мы остановились?

– Да я сам забыл. Ах, да. Ты сказала – мама такая. Какая?

– Мама… Мама верит. Мама верующая у нас.

– В бога?

– Нет, не в бога. Или в бога, не знаю. У нее бог знаете какой?

– Нет. Не знаю.

– Ее бог, что все будет хорошо. Она верит, что все будет хорошо. В вас верит, в папу. Во все, что может ей пообещать: все будет хорошо. А я не верю. Все будет плохо. Было плохо и будет плохо. Вот так.

– А к папе это какое отношение имеет?

– Прямое. Ну вот вы поняли хоть что-нибудь из того, что я сказала?

– Мне кажется, понял.

– Вы поняли, как я его боялась?

– Что значит – «как»?

– Физически! Я запаха его боялась. Он приходил домой, снимал ботинки, и я чувствовала запах. Мне становилось страшно.

– Ты шла к себе?

– Да, я шла к себе, вместо того чтобы выйти ему навстречу. Потом прибегала мама: Катя, что же ты ушла, что же ты не встречаешь папу? Я боялась, что он сейчас обнимет меня, поцелует.

– А он целовал каждый день?

– Почти. Я боялась его бритвы. Он брился электрической бритвой, чтобы не порезаться. Я боялась этой бритвы.

– Так, хорошо. Скажи мне, ты видела когда-нибудь, чтобы мама плакала?

– Плакала?

– Ну, ты сказала, что видела ее страх перед отцом. Ты видела когда-нибудь, чтобы она плакала? Было что-то такое?

– Много раз.

– А что были за ситуации?

– Ну, вы знаете, да, что мама долго не работала?

– Нет, не знаю.

– Ну вот, я вам рассказываю про это. Она долго не работала, сначала сидела со мной, потом не могла устроиться по специальности, потом я начала болеть ангиной, потом стали менять квартиру, я всех деталей не знаю. Она много времени сначала проводила дома. Потом-то я уже была одна, всегда. А сначала она была дома со мной целый день, лет до шести. Она все время что-то делала по дому, возилась, подметала, готовила, стирала. Сначала провожала папу на работу, потом начинала заниматься домом. И если у нее что-то не получалось, она часто плакала. Сначала тихо, потом все громче. Иногда уже просто орала. Я бегала вокруг нее и кричала: мамочка, что случилось? А она рыдала почти что в голос над какой-нибудь просыпанной солью, мукой, над разбитой чашкой, если утюг прожигал дыру в одежде, если пригорало мясо.