Мы ехали тихим светлым лесом под раскидистыми кронами огромных дубов. Короткая мягкая травка глушила топот копыт, и нам казалось, что мы просто плывем в прохладном свежем воздухе. Однако постепенно местность стала понижаться, а великаны дубы начали редеть, уступая свое место ольхе и березе.
Солнце клонилось к закату и вокруг стало смеркаться. Я остановил свою лошадь и, повернувшись к Шалаю, предложил:
– А не пора ли нам остановиться на ночлег?
Тот бросил быстрый взгляд на небо и несколько неуверенно ответил:
– Вообще-то мы вполне можем проехать еще тройку километров…
– Да, – согласился я. – Но, если верить нашему другу Гвале, через тройку километров мы вторгнемся во владения очень неприятной личности, встречаться с которой ночью мне очень не хочется.
Шалай на минуту задумался, а потом согласно кивнул и дал команду на привал.
Мы начали быстро обустраивать лагерь, и только Фродо, буквально сползший со своей лошади, сразу растянулся на травке и сказал, что он не может пошевелиться.
Вопреки обычаю, Эльнорда не стала доставать усталого хоббита своими шпильками, а даже как-то жалостливо на него взглянула и подложила ему под голову свой свернутый плащ.
Впрочем, к моменту, когда был готов ужин, хоббит уже вполне отдохнул и бодро и весело стучал ложкой о дно своей миски наравне со всеми остальными членами Братства.
Шалай хотел отправить гвардейцев в дозор, но я отговорил его от этого намерения. Мне совсем не хотелось, чтобы Ушастая Выпь добралась до кого-то из наших людей этой ночью. Кто знал, как далеко она могла уходить от своего болота. Однако на том, чтобы ночью один человек постоянно дежурил, Шалай настоял. Я не стал возражать и даже согласился дежурить первым.
Просидев около костра два часа, я передал дежурство одному из гвардейцев и спокойно уснул, прямо на открытом воздухе, под темно-коричневым куполом, расцвеченным желтыми огоньками звезд.
Глава одиннадцатая
Помните, у Гойи: «Сон Разума
рождает чудовищ».
Знал бы великий художник, каких
чудовищ рождает Разум бодрствующий!
Я проснулся как будто от толчка. Вернее, оттого, что меня кто-то позвал. Рассвет только занимался, и в светло-коричневом полумраке, подернутом к тому же легким туманом, все казалось совершенно нереальным. И два сляпанных на скорую руку шалаша, и едва тлеющие угли костра, и сидящий рядом с костром Душегуб, повесивший голову и мирно посапывающий, и, что самое главное, стоящая рядом с темными зарослями низких кустиков… Кина. Она молча смотрела прямо на меня, и глаза ее были чисты и разумны.
Увидев, что я проснулся, она быстро приложила палец к губам, требуя тишины, а затем легким движением кисти поманила меня к себе. Я изумленно разглядывал закутанную в довольно прозрачное покрывало девушку, не в силах сразу сообразить, как она смогла прийти в себя. Потом в моей голове мелькнула фраза, сказанная Гвалой: «…Эта, которая притворяется спящей…» Значит, Кина действительно всего лишь притворялась спящей!
Я приподнялся и оглядел лагерь. Все было в порядке, и оснований для тревоги на первый взгляд не было. Ну разве что несколько повышенный магический фон. И абсолютная тишина, при которой, как говорится, и листочек не шелохнется.
А Кина продолжала манить меня к себе. Я встал и чуть пошатнулся, чувствуя какую-то странную легкость. Вернее, слабость. Но сделав первый шаг в сторону девушки, я почувствовал себя значительно лучше. Медленно обходя задремавшего Душегуба, я направился к королеве.
Она, удостоверившись, что я двинулся в ее сторону, начала медленно отступать за кусты, слегка приседая, словно желая укрыться за этой низкой порослью. Я миновал Душегуба и прибавил шагу, но Кина повернулась и быстро зашагала прочь.
Так мы и уходили все дальше от лагеря, в сторону тумана, густеющего в недалекой низине.
Постепенно фигурка королевы начала расплываться и таять в туманном облаке, плотные, почти осязаемые клочья утренней взвеси закрывали от меня облик королевы, но теперь я вполне отчетливо слышал ее легкое дыхание, так что потеряться она не могла. Наконец она совсем исчезла. Я еще прибавил шагу и неожиданно со всего размаху налетел на поваленный ствол дерева. Зашипев от боли и потирая разбитое колено, я присел на остановивший меня ствол, и тут же совсем рядом со мной раздался нежный голосок:
– Ушибся?.. А зачем бежал за мной?
Я хотел напомнить, что она сама меня позвала, но промолчал, боясь услышать, что меня совсем и не звали.
– Что молчишь? – снова раздался голос.
– Просто не знаю, что сказать, – ответил я, и мой голос предательски дрогнул, как у мальчишки, впервые удостоенного свидания с предметом своей первой любви.
– Как жалко! – разочарованно протянул голосок. – А я думала, что ты мне что-нибудь расскажешь…
– А что бы ты хотела услышать? – в свою очередь спросил я.
– Сказку… – тут же донеслось из тумана.
Это короткое слово подействовало на меня, как разряд тока. «Сказку!» Ведь Гвала меня предупреждал, что сказки очень любит Ушастая Выпь! И как просто она меня выманила из лагеря! Так, может быть, я уже нахожусь внутри ее дыхания и меня вот-вот начнут растворять! А я к тому же и без своего посоха!
Пока эти панические мысли мелькали в моей головушке, пальцы правой руки сами собой сложились в замысловатую фигуру и рука начертала некий символ. В то же мгновение над моей головой сначала словно бы нехотя прошло слабое движение воздуха, а затем подул самый настоящий ветерок. Левой рукой я, уже довольно осмысленно, уточнил сотканное заклинание, и ветерок рванул сильнее, закручивая окутывавший меня туман в плотные жгуты и унося его прочь.
Через пару секунд от тумана не осталось и следа. Оказалось, что поваленное дерево, на котором я с таким комфортом устроился, лежит на самом краю довольно противного болота, верхушкой погруженное в трясину. Из болота, буквально в двух шагах от меня, высовывается совершенно мерзейшая харя, покрытая бурым щетинистым волосом и украшенная целым набором бородавок и бородавочных наростов. Три немигающих глаза с холодным, брезгливым любопытством разглядывали мою персону, словно определяя степень моей калорийности. Пасть, вытянутая вперед трубочкой и полностью лишенная зубов, то и дело пропускала между плотно сжатыми мясистыми губами тонкий, ярко-красный лоскут языка. Судя по размерам этой хари, само чудище, отмокавшее в болоте, было раза в четыре выше меня и настолько же толще.
Я уже не сомневался, что вижу перед собой пресловутую Выпь, причем Выпь именно Ушастую. Рассматривавшая меня харя с гордостью демонстрировала сразу четыре уха, два из которых, покрытых все той же шерстью, свисали вдоль милой мордашки наподобие ушей спаниеля и пропадали под болотной жижей, а два других, напоминавших голые хрящеватые перепонки, стояли на макушке твари торчком, словно у овчарки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
