Вслед за лихой импровизированной увертюрой на подмостках появилась Мадлен Бежар, наряженная нимфой. Выход комедиантки сопровождался громом аплодисментов. Дивертисмент, сочиненный по заказу Фуке, был первым образцом нового комедийного жанра — в нем искусно соединились театр и балет. За каждым актом пьесы под названием «Несносные» следовали танцы Бошана.[49]
Кроме того, по ходу пьесы звучала музыка Люлли. Сама же история возвеличивала заслуги и достоинства короля. Успех был полный. Спектакль закончился под громкие, продолжительные овации, Мольер был в восторге. Во время представления король рукоплескал и смеялся от души. Это успокаивало Фуке, который с самого утра не находил себе места. Когда гости стали разбредаться по аллеям, над парком вспыхнули разноцветные огни фейерверка в форме цветов лилии. Из канала под звуки труб и барабанный бой выплыл громадный кит. Из его спины, к нескрываемому изумлению придворных, вырывались дымовые петарды.
— Сир, — осмелился заметить суперинтендант, — эту иллюминацию устроил великий Торелли,[50] я пригласил его по такому случаю из Италии, чтобы порадовать вас красочным представлением.
Людовик XIV одобрительно кивнул, однако в ответ ничего не сказал. Вдвоем с министром они направились к замку. Фуке проявил особое внимание к Анне Австрийской: предоставил ей экипаж, запряженный парой лошадей, чтобы избавить королеву-мать от усталости. Гости, все еще пребывавшие в очаровании от увиденного, тоже побрели в сторону главного здания.
— Взгляните туда, сир! — воскликнул Фуке, показывая на купол замка.
В то же мгновение из колоколенки купола вырвался последний огненный сноп. Теперь, к изумлению публики, из бессчетного числа ракет над толпой гостей сложился сверкавший всеми цветами радуги свод. Суперинтендант неотрывно наблюдал за Людовиком XIV, однако король сохранял невозмутимость даже при виде столь впечатляющего зрелища.
«О чем он думает?» — с недоумением спрашивал себя министр, озадаченный равнодушием молодого государя.
Тем временем в замке под мягкое звучание скрипок подали заключительное угощение — пышно сервированные на стойках фрукты. Гости оживленно беседовали. Настроение у всех было восхитительным. Еще никогда французский двор не удостаивался подобного приема. Роскошное убранство замка, великолепие его сада и парка усиливались впечатлением от могущества и величия, ощущавшихся здесь повсюду.
Под предлогом обсуждения финансовых бумаг Никола Фуке уединился с королем в одной из гостиных. Это издалека заметил Габриель, искавший глазами Луизу, равно как и Кольбер, без устали изливавший яд в души сотрапезников.
— Сир, все это для вас! — с жаром сказал суперинтендант, показывая рукой на роскошное убранство замка. — И я ни о чем другом не помышляю, кроме как о том, чтобы верой и правдой служить вашему величеству и пожертвовать ради этого всем моим состоянием!
Молодой государь мрачно посмотрел на него, прежде чем ответить.
— Все это действительно роскошно, — заметил он, обводя взглядом мебель, гобелены и картины, украшавшие комнату. — Даже слишком!
— Сир, позвольте мне сегодня же вечером представить вам еще одно доказательство моей преданности, — продолжал Фуке, утирая лоб, влажный от пота, настолько сильно было его возбуждение. — Я располагаю древним манускриптом огромной важности. Эта рукопись, если использовать ее в низменных целях, может сокрушить порядок управления государством.
Молодой король, казалось, был все так же погружен в себя.
— Однако этот же бесценный документ, если вы примете его, сможет послужить нынешней и будущей славе вашего величества. Эта рукопись имеет бесспорное и самое непосредственное отношение к библейским писаниям. Она позволит королю Франции упрочить законную силу его власти на новых основах и осчастливить народ, которым он правит.
— По-вашему, власть короля Франции незаконна, господин суперинтендант финансов? — холодно спросил Людовик XIV.
— Ваше величество молоды, вам угодно взять в руки бразды правления королевством и вознести Францию до невиданных доселе высот, — продолжал Фуке, не придав значения вопросу короля. — Подобные устремления восхищают меня, но времена меняются, сир. И чаяния народа тоже. Завтра народ пожелает выразить так или иначе свои надежды и захочет сам определять свою судьбу, притом самым деятельным образом. И если не прислушаться к его пожеланиям, то уже на следующий день они перерастут в требования, в гнев, в протест. Я чувствую, стране грозит опасность! И предлагаю вам инструмент управления новым временем! Только вы один сможете начать необходимые перемены и направить их в нужное русло.
Король продолжал смотреть на министра с отсутствующим видом, отчего Фуке почувствовал себя крайне неловко.
— Согласны ли вы, сир, взглянуть на этот документ, чтобы лично оценить его значимость?
Король, упорно хранивший молчание, стоял перед суперинтендантом погруженный в свои мысли.
— Сир, вы слышите меня? Заклинаю, подумайте над моими словами! Ведь речь идет о судьбе королевства!
Неожиданно король оживился, будто выйдя из ступора.
— О судьбе королевства? Что вы под этим подразумеваете, господин суперинтендант? Судьбу народа, монархии, правителя? Я вас хорошо слышу, только никак не могу понять, почему, рассуждая столь многоречиво о «чаяниях» черни, вы почти не принимаете в расчет интересы своего короля. Да и с какой стати мне печься о благосостоянии тех, кто смеет покушаться на мою власть? Во имя чего я должен поступиться традицией, тем более что заложил ее не я, а мои предки, и после меня хранить ее надлежит моим потомкам?
— Но у вас может быть только один интерес, сир: Франция. Народ — плоть ее, а вы — живое ее воплощение!
На губах короля мелькнула ледяная улыбка.
— Порой вы рассуждаете, как те иезуиты, что меня окружают, господин суперинтендант. А я хотел бы слышать меньше разговоров и больше доказательств того, как вы печетесь о моей славе и сколь успешно претворяете в жизнь мою политику. Я не вижу в ваших доводах никакой причины нарушать традицию, основанную на учении церкви.
— Эта рукопись и есть тому прямое доказательство, сир. Я держу в руках светоч, способный воспламенить всю страну и подорвать основы, на которых зиждется ее величие. И светоч этот я хочу использовать лишь для того, чтобы освещать вам путь и направлять вашу поступь.
Король с досадой сжал кулаки.
— Направлять, направлять! — вознегодовал он. — Для этого мне нужен поводырь? Сколько себя помню, сам я и шагу не мог ступить — вечно ко мне в поводыри набивалось человек десять! А я желаю, чтобы мне служили! — продолжал он, повышая голос.
