Григорьевич Лсснсвский работал в Восн-контроле у Тракмана. Петерс подъехал к нему, поинтересовался, чем сейчас занимается Лсснсвский.
— Следит за Каламатиано, — сказал начальник Военконтроля.
Петерса как будто током ударило.
— А что за интерес у ВЧК к моим сотрудникам? — обеспокоился Тракман.
— Скажи, Марк, три дня назад он вел наблюдение за этим грекоамериканцем?
— Да в чем дело, скажи, наконец?!
— Нет, ты скажи, вел или не вел?
— Ну вел! А что случилось?!
— Да успокойся, ничего не случилось. Дело в том, что мы тоже следим за Каламатиано, а мой агент заметил хвост и подумал, что ведут уже его, и перепугался. Хорошо, что он ваших знает в лицо, вог и узнал Лесневского. Я и приехал, чтобы мы не выставляли себя на посмешище, дел, сам знаешь, невпроворот, людей не хватает, а тут стадом ходим за одним объектом. Ты как, не против, чтобы объединить действия?
— Да я не против.
— Этот Лесневский давно пасет американца?
— Нет, недавно. До этого был капитан Брауде.
— А, это тот, кто Головачева в связники этого грека зачислил? — рассмеялся Петерс. — Жаль, что охранники его проворонили. Я ведь знал Пашу, лихой мужик был, но его контузило на фронте, что он скрывал ото всех, и последствия, конечно, сказывались.
— И крепко сказывались, — заметил Тракман.
Петерс не стал спорить с Марком относительно Паши. Его больше интриговал тот факт, что и арест Брауде, и покушение на Головачева в подъезде дома, где живет Лесневский, который тоже следит за греком, — все крутится вокруг последнего. На жизнь чекистов покушались и раньше, но впервые тут замешано иностранное лицо. Дать официальный ход расследованию Петерс не мог: тогда всплывут факты слежки, консульство поднимет шум, может возникнуть дипломатический скандал. Карахан, с которым он советовался, только развел руками.
— Доказательств, что это сделал руководитель Информационного бюро при американском генконсульстве, у тебя нет, поэтому тебе придется его выпустить, а шум поднимется такой, что я тебе не завидую, — усмехнулся Лев Михайлович, когда Петерс рассказал о происшедшем. — Следить и подозревать — это ваше право. Никто тебя не упрекнет, если ты даже арестуешь кого-то из наших. А вот для ареста иностранного подданного должны быть очень веские доказательства, Яков Христофорович.
Все это Петерс знал и без Карахана. Но что касается доказательств, тут ничем похвастаться он не мог. Яков Христофорович даже не боялся Рейли, который наверняка захочет вступиться за друга и будет его шантажировать. У англичанина игра была посерьезнее, и с ним всегда можно договориться. Петерса волновало другое: почему грек захотел избавиться от слежки? Какими столь секретными делами он занимается, что ему даже пришлось избавиться от филера? То, что он узнал в Военконтроле, лишь усилило подозрения. Петерс попросил показать ему отчет Лесневского за тот день, когда напали на Головачева. Яков Христофорович нутром чувствовал, что здесь какой-то подвох: его чекист не мог не заметить второго хвоста, а если Ясеневского не было, то значит, он работает на Каламатиано и Брауде убрали специально.
Тракман замялся, не зная, имеет ли он право раскрывать ВЧК эти секретные сведения, но Петерс пригрозил позвонить и пожаловаться Троцкому: они все-таки работают на одну власть, и начальник Военконтроля выложил перед ним отчет Ясеневского. Посещение Генштаба и представителя чусосна-барма там были зафиксированы, даже указаны лица, к которым заходил американец и что спрашивал. Петерс не поленился и позвонил в обе эти организации.
Но они действительно имели указания Троцкого сообщать иностранным миссиям некоторую несекретную информацию, которая шла и в советскую печать. Но о посещении собственного дома в отчете ничего не сообщалось, а дальше называлось генконсульство и дом грека на Пречистенском бульваре. Сбор информации в Генштабе и в аппарате чусоснабарма мог быть прикрытием, а на самом деле там могли быть и личные агенты американца, которые сообщали ему сведения совсем непечатного характера.
Петерс после Тракмана заехал в больницу к Головачеву, и тот поклялся, что, кроме него, никто больше Каламатиано не интересовался, он бы заметил за полдня второй хвост.
«Лесневский явно работает на американца, потому что если в тот день он слежки не вел, то все сведения, вплоть до имен и телефонов, выложил ему сам Каламатиано, тут и к гадалке ходить не надо, — размышлял Яков Христофорович. — Устроено довольно хитро, и наверняка помимо Лесневского кто-то еще тут продумывает тактику его работы. И с мозгами крепкого разведчика-штабиста».
Только сейчас Петерс ощутил, что в лице Каламатиано он натолкнулся на мощную организацию, к которой наверняка причастны и Рейли, и Локкарт. Недаром они все трое постоянно вместе устраивают обеды, ужины, что-то обсуждают. И, судя по донесениям Локкарта, их кипучая деятельность направлена на свержение власти.
Петерс пока не знал, кому после Головачева поручить столь деликатную службу. Последний засветился, это ясно. Яков Христофорович все больше склонялся к той мысли, что для наблюдения за такой важной персоной стоит привлечь не одного, а сразу нескольких агентов.
По дороге на дачу он заехал в частный магазинчик, хозяина которого, тоже латыша, Роберта Лапиньша, он знал давно и которому помог избежать расправы, когда ему угрожали анархисты. Хозяин приготовил ему пакет с шампанским, коньяком, сыром, паштетом и другими деликатесами, запросив за все это чисто символическую сумму. Он бы не взял с гостя ни копейки, но знал, что Петерс на это не согласится. Без символической оплаты это будет считаться взяткой.
— К сожалению, хлеб только черный. Но завтра мне обещали с утра булочки. Я вам оставлю.
— Спасибо.
— Если что-то еще потребуется, заезжайте, я достану, — сказал Роберт.
— Спасибо, Роберт, спасибо. У тебя-то все в порядке?
— Нормально.
По напряженному лицу Лапиньша Петерс почувствовал, что он чего-то недоговаривает.
— Ну что стряслось? Я же вижу, что ты что-то недоговариваешь, говори!
— Да тут один участковый из милиции повадился. Пока берет немного, но боюсь, на этом не остановится, — вздохнул Лапиньш.
— Как фамилия?
— Гуляев. Иван.
— Я разберусь, — пообещал Петерс.
Через полчаса он был уже на даче.
— Завтра в восемь утра жду тебя здесь, — сказал он шоферу и направился к дому.
Дверь была открыта, и, войдя в прихожую, Петерс ощутил тонкий запах духов. Он улыбнулся, сам не зная чему. Вошел в гостиную. Мура сидела за столом в нарядной светлой блузке. Из окна падали солнечные лучи, освещая ее лицо и блестевшие от волнения глаза. Петерс сел за стол напротив Муры и несколько секунд не отрываясь восхищенно смотрел на нее.
— Здравствуйте, Мария Игнатьевна, — продолжая улыбаться неизвестно чему, сказал Петерс.
— Здравствуйте, Яков Христофорович, — улыбнулась Мура.
Он еще с начала лета звал ее отдохнуть на его казенной даче
