— Омоложение все-таки? Но вы знаете… — Беседин критически оглядел Линевича: — Вы знаете? Хотя, судя по шевелюре и гладкому лицу, вам можно дать лет двадцать от силы, но… Простите, есть что-то стариковское в вашем облике.
— Походка? — Линевич круто остановился. — Да, вы правы. Я еще не разобрался. Однако ясно: склеротические явления в позвоночнике не совсем исчезли. Отсюда и шаркающая, нетвердая походка. А не угодно ли посмотреть полость рта?
Линевич разинул перед ошеломленным Бесединым рот, и тому сразу стало ясно, что это не рот юноши: там и сям торчали корешки стертых зубов, как пни срубленного леса.
— Поняли? — грустно сказал Линевич. — Зубы остались мои прежние, тут ничего не поделаешь. В общем, над проблемой обратимости надо еще много работать. И я вас об этом и прошу: помогите! Напишите об ученых-тупицах, не желающих мне помочь.
В сущности, доверие человека к другому человеку, к тому или другому явлению иногда зависит от каких-то неуловимых ощущений и часто незначительных фактов. Может быть, не присмотрись в этот момент Беседин к его шаркающей походке, у него и не возникла бы вдруг твердая уверенность в том, что этот смешной человек говорит истинную правду. В общем, вполне понятно, почему ему понадобилось выдать себя за собственного племянника! И почему он писал за подписью «дяди», то есть за своей собственной подписью, записку о том, что он просит предоставить свою же комнату самому себе. Беседин, встав, торжественно заявил:
— Я верю. Верю на сто процентов в вашу немыслимую историю. И готов помочь.
Он театрально пожал руку Линевичу и снова уселся.
— А почему бы вам не попробовать еще и еще раз поговорить с вашим народом в институте? — предложил Беседин. — Они поймут, что к чему! А поймут — стало быть, помогут довести ваше средство до ума. А?
— Что же… попробую, — ответил без всякого энтузиазма Линевич. — Вот разве Котов? Но учтите, ученые больше всего боятся быть заподозренными в ненаучности мышления, что ли. Я даже думаю, что многие великие открытия тормозились и тормозятся именно из-за этого.
— Ну, едва ли, — сказал Беседин, вставая. — Раз уж дело у нас пошло на оживление умерших да на замену сердца… Какое уж тут недоверие!
Линевич только вздохнул. Беседин простился, договорившись, что доктор будет держать его в курсе:
— Вы когда будете в институте? Завтра? Отлично, а я пойду туда позже.
— А зачем? — удивился и обеспокоился Линевич.
— Прощупаю ваш строптивый народ, — неопределенно ответил Беседин и вышел.
Уходя, он громко сказал:
— Кланяйтесь дяде!
Сразу же открылись две-три двери в коридоре. Дверь Апфельгауз-Титовой открылась первой. Любознательная вдовица подбежала к шарахнувшемуся в сторону Беседину и, захлебываясь, спросила:
— Он и в самом деле племянник? А вы его раньше знали?
Беседин на ходу солидно ответил:
— Еще бы! И дядю и племянника. Земляки!
У Апфельгауз-Титовой и двух других дам, стоявших в коридоре, вытянулись лица.
— Это интересно! Это чертовски интересно!
Котов потирал руки и то хохотал коротко, то хватал за плечи Линевича, точно опасаясь, что он убежит или растает в воздухе. Пожалуй, именно этого последнего больше всего и опасался доцент, ему почудилось что-то необычное, что-то даже не совсем реальное в, казалось бы, обыденной фигуре посетившего его рыжего молодого человека.
— Нет-нет, не требуйте от меня немедленного ответа. Верю я или не верю? Знаете знаменитую молитву историка профессора Соловьева? «Верую, господи, помоги моему неверию». Но, дорогой мой… Собственно, как вас величать?
— Линевич я, — угрюмо ответил Петр Эдуардович. По совету своего нового знакомца, веселого журналиста Беседина, он пришел сюда, в институт, чтобы попытаться договориться со своими бывшими сослуживцами…
— Слушайте! — Котову вдруг пришла блестящая мысль. — Вы можете вспомнить, какого именно больного я демонстрировал в клинике в позапрошлом году и что за скандал получился по этому поводу? Если только «вы» — этот перевоплотившийся доктор Линевич?
Петр Эдуардович на минуту задумался, и лицо его просияло:
— Помню! Он был болен склеротическими спазмами конечностей. По крайней мере, таков был диагноз профессора. И вы утверждали, что сочетанием витамина B1 с витамином В12 можно добиться улучшения. А профессор при этом сказал — и при больном! — что склероз способен только ухудшаться, что же касается улучшения, то пока никому ничего в этой области добиться не удалось. Верно?
— Да-да! — радостно подтвердил Котов. Он замялся: — Этого еще мало. Видите ли… Я отнюдь не пытаюсь выведать у вас суть вашего открытия, но я хотел бы… Надо бы… В ваших же интересах!..
— Рассказать, в чем, собственно, заключается мой метод? Вполне естественное требование, и, собственно, за этим я и приходил к профессору. Но он оказался чересчур возбудимым. Словом, я очень прошу вас выслушать меня.
— Даю слово, что не употреблю ваше доверие во зло! — несколько книжно воскликнул Котов, но Линевич, собираясь с мыслями, как будто даже и не слышал его.
— Собственно, первое слово сказали здесь Штейнах и Воронов, — медленно начал Линевич. — Именно они, каждый со своих позиций, придали решающее значение в проблеме омоложения органам внутренней секреции. Старение — вовсе не угасание, не просто обратное развитие, а особое состояние организма, при котором, между прочим, повышается чувствительность ткани к ряду гормонов. Известно также, что некоторые фосфорное соединения и некоторые нейтропные вещества стимулируют восстановительный процесс в клетках организма. Это особенно важно! И отнюдь не мной открыто, что огромное значение и здесь имеют нуклеиновые кислоты, которые как бы складывают из отдельных кирпичей — аминокислот — сложные белковые молекулы. При старении наступают изменения в процессах синтеза белка, организм старика как бы начинает «ошибаться» и воссоздавать белковые молекулы более ломкими. Стало быть, прежде всего надо было отыскать вещества, которые резко улучшили бы обмен нуклеиновых кислот и белков. Кажется, мне это удалось, хотя… Не думаете ли вы, что было бы целесообразным зачитать доклад на ученом совете? — прервал самого себя Линевич.
— Ни в коем случае! — быстро ответил Котов. — Сначала надо, так сказать, подготовить позиции…
Тут в кабинет вошел низенький толстый человек с пышной шевелюрой и острыми ушами, которые производили впечатление настороженного радара.
Это был проректор Курицын; заместитель, как это нередко бывает, держал курс на занятие должности шефа и потому подсиживал его умело и настойчиво, соблюдая, однако, внешнее приличие.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
