— Он никого не видел на посту генсека, кроме себя, — говорит бывший член его команды Рыжков. — Внешние атрибуты власти всегда радовали Горбачева… Он любил быть первым и умел им быть. Телевидение впоследствии многократно и подробно показывало всем и каждому эту его черту характера.
В последнее время опубликовано достаточно много свидетельств закулисной работы по подготовке замены Черненко, угасавшего на глазах. Кроме осмеянных поползновений Гришина, неожиданно начали возникать детали, уже не косвенно, а прямо подтверждающие участие Горбачева в подготовке к решающей схватке за власть.
Однажды Рыжков, по его словам, не выдержал и поделился с Горбачевым своим тайным желанием — уйти со Старой площади снова на производство.
— Ни в коем случае не торопись, — сказал он Рыжкову доверительно, будто знал нечто такое, о чем Рыжков и не подозревал. — Найдем способы продолжить нашу работу. Кто ею займется, если не ты?
Николаю Ивановичу показалось, что Горбачев предчувствовал третьи похороны. Позже станет ясно, что это было не предчувствие, а достоверное знание, основанное на информации о состоянии здоровья Черненко. Эту информацию регулярно поставлял главный кремлевский врач Чазов. В силу сложившейся традиции здоровье генсека считалось государственной тайной особой важности, и, благодаря Чазову, Горбачев был единственным человеком в руководстве, посвященным в эту тайну, что, безусловно, давало большие возможности для маневров по сравнению с другими соперниками.
И когда Лигачев на XIX партконференции в июне 1988 года назвал те мартовские дни тревожными, что могли быть абсолютно другие решения, он был прав. И не зря он сказал, что «единственно правильное решение» было принято благодаря не только твердой позиции, занятой членами Политбюро Чебриковым, Соломенцевым и Громыко, но и большой группы секретарей обкомов, считавших, что второго Черненко партии не пережить. Победа Горбачева стала во многом возможной благодаря поддержке Лигачева, который, исходя из ленинского постулата о том, что промедление смерти подобно, немедленно приступил к срочному вызову членов ЦК в Москву и их соответствующей обработке.
Многие из них вылетели в столицу в ту же ночь. В аэропортах их встречали люди Лигачева, по дороге в гостиницы проясняли обстановку. Потом с каждым из них Егор Кузьмич беседовал лично. Оперативность потрясающая: от последнего вздоха Черненко до единогласного избрания Горбачева на пленуме прошел всего 21 час. И это — с учетом огромных расстояний, которые пришлось преодолеть периферийным лидерам. Не обошлось, разумеется, и без привлечения военных самолетов.
И куда подевалась решительность в 1991 году?
Сторонники и соперники
Как назвать то, что произошло в марте 1985 года, — революцией, которую ждали и с ликованием восприняли люди, или очередным дворцовым переворотом?
Ответ на этот непростой ответ могут дать откровения бывшего президента Франции Жискара д'Эстена:
— В разговоре наедине Герек сказал мне по секрету следующее. Хотя Брежнев еще достаточно здоров, но уже начинает подыскивать себе замену, что совершенно естественно. Думаю, вам полезно будет знать, кого он наметил. Разумеется, это должно остаться между нами. Речь идет о Григории Романове. Он еще молод, но Брежнев считал, что Романов успеет набраться опыта и что он самый способный человек.
Прочитав эти строки, многие недоверчиво улыбнутся: как же, о Романове мы наслышаны. Одна свадьба дочери с посудой из Эрмитажа чего стоила. Наберитесь терпения, послушайте мнение непредвзятого свидетеля:
— Эта информация воскресила в моей душе одно воспоминание — мой визит в Москву в июле 1973 года. Глава советской делегации Кирилин организовал в нашу честь традиционный завтрак, на который был приглашен ряд высоких советских руководителей. Один из них поразил меня своим отличием от остальных, какой-то непринужденностью, явной остротой ума. Он выделялся на общем сером фоне. Я спросил, кто это такой и, вернувшись в посольство, записал: Григорий Романов.
А дальше экс-президент Франции сообщил нечто вообще из ряда вон выходящее:
— Когда на смену Брежневу пришел Андропов, я понял, что в системе произошел какой-то сбой и к власти пришел не тот, кто намечался. А когда четыре года спустя Михаил Горбачев, придя к власти, положил конец и так уже ограниченным функциям Романова, я сказал себе, что его поступок объясняется желанием устранить одного из тех, кто мог стать его потенциальным соперником в сложном и рискованном по своим результатам процессе модернизации Советского Союза.
Деликатный француз прямо не называет ни особенностей характера советского лидера, ни способов, которыми он устранял соперников. Жискар д'Эстен поведал лишь о своей беседе с шахом Ирана, который задумал нечто подобное горбачевской перестройке — превратить Иран в третью мировую военную державу. Французский президент сказал тогда иранскому коллеге, что его страна не готова еще для подобного рывка, что она аграрна и бедна, и если он попытается подтолкнуть этот процесс, то невольно подготовит революцию. «Но у меня нет времени, — воскликнул шах, — модернизация Ирана моя задача, и я исполнен решимости ее осуществить».
Параллель с Горбачевым угадывается легко, не так ли? У него тоже не хватало времени, он гнал и гнал лошадей. Знаете, что сказал д'Эстен шаху Ирана? Что эволюцию нации невозможно подчинить личному графику. Однако шах умного совета не послушался, а чем закончилась его попытка модернизировать Иран, хорошо известно.
Горбачев тоже стремился подогнать историю под свою биографию, поэтому его попытка в одночасье модернизировать такую гигантскую махину, как наша страна, закончилась гигантской катастрофой — гибелью государственности. Впрочем, это уже другая тема.
Кто же был тот таинственный альтернативный кандидат, факт существования которого подтвердил Горбачев на XIX партконференции, поддержав выступление Лигачева о тревожных мартовских днях 1985 года?
Романов? Он отвечал в ЦК за оборонно-промышленный комплекс, до того тринадцать лет был партийным наместником в Ленинграде. Романова представляют сторонником неосталинизма и имперства. Всем своим поведением он демонстрировал эффективность, оправданность и необходимость командно-административных методов руководства. Горбачев на восемь лет был моложе своего соперника, и в силу этого многое воспринимал по-иному, хотя и мечтал о реформах, но о весьма скромных, экономических, частично памятных ему с бурных хрущевских времен. На большее он не замахивался. Резкость и даже жесткость Романова острее выглядела на фоне уклончивости и покладистости Горбачева. Карьера давалась Романову тяжкими трудами, и баловень судьбы Горбачев, легко сходившийся с людьми, обладавший умением столь же легко вести любой диалог на любую тему, вызывал естественную неприязнь. С другой стороны, можно себе представить, какие чувства овладевали приземистым, плотным, эдаким симпатичным колобком-провинциалом, прожившим двадцать лет в пыльном Ставрополе с единственной асфальтированной улицей, без канализационной системы, когда он ловил на себе насмешливые взгляды соперника, тринадцать лет властвовавшего над городом старинных дворцов, центром русской культуры и науки. Раздражение было обоюдным.
Гришин? Горбачев, как и все провинциальные секретари, недолюбливал руководителя Московской парторганизации, работавшего, как они полагали, в привилегированных условиях, привыкшего получать все, что захочет, реальной жизни за пределами кольцевой автодороги не знавшего. Оскомину набило постоянное — в течение пятнадцати лет! — восхваление МГК, который всегда ставили в пример провинции. Горбачев не мог не насторожиться из-за возросшей активности Гришина, о чем свидетельствовали и знаменитые телекадры с полумертвым Черненко, возле которого парил самоуверенный московский партсекретарь. Очевидцы утверждают, что Горбачев тогда сильно нервничал — ведь Гришин был хозяином Москвы. Поговаривали, что он имел чуть ли не готовый список нового Политбюро и нового распределения ролей.
Кто был в действительности альтернативным кандидатом, остается тайной. Ни один из «бывших» не приоткрыл даже ее краешка. Догадки можно лишь строить по дальнейшей судьбе тогдашних партийных патриархов. Те, кто получил повышение, правда, недолговременное — Громыко, Чебриков, Соломенцев — естественно, были сторонниками Горбачева. Ну, а двое из стариков, временно оставшихся в составе Политбюро, подверглись такому остракизму, что сомнений в подоплеке травли не оставалось.
Правильно, эти двое — Гришин и Романов. Только теперь становится ясно, что та кампания была отголоском борьбы за верховенство в ЦК. Не подтвердилась усиленно муссировавшаяся история со свадьбой дочери Романова, где гости якобы пили и ели из царской посуды, доставленной из запасников Эрмитажа. Ложными оказались и слухи об алчности и коррумпированности Гришина — после смерти, настигшей его на стуле в очереди в райсобесе, у него не обнаружили ни сберкнижек, ни дачи, ни машины, ни иных ценностей. Более того, сегодня все громче говорят о подозрительной поспешности, с которой раскручивалось знаменитое торговое дело, ищут скрытую подоплеку невероятно быстрого приведения в исполнение смертного приговора директору «елисеевского» магазина. Строят догадки, кому было выгодно представить Москву и городское руководство рассадником преступности.
