Читаем без скачивания Водопад - Иэн Рэнкин

Потом она вспомнила встречу с Шивон и ее рассказ о том, как посещение ресторана в башне музея едва не обернулось для нее катастрофой. Вряд ли дело было в качестве еды — кормили там очень прилично, хотя счет за обед или ужин на двоих мог вызвать сердечный припадок у кого угодно. Правда, после десяти часов вечера цены в ресторане значительно снижались, и Джин подумала о том, не поужинать ли ей, прежде чем ехать домой. Быть может, для нее, как сотрудницы музея, даже найдется местечко за одним из столиков… В ее желудке давно посасывало от голода, и она положила руку на живот, но сразу вспомнила, что завтра обедает с Ребусом, и решила пропустить ужин. Кроме того, Джин не хотелось ждать до десяти. Поиски сведений о Кеннетте Ловелле — их оказалось совсем немного — она закончила, и теперь ей больше нечего было делать.

Итак, Кеннетт Ловелл… Она была уверена, что это имя пишется с одним «т», однако во всех документах, в которых оно упоминалось, повторялось написание «Кеннетт», следовательно, об ошибке или опечатке не могло быть и речи. Родился Ловелл в 1807 году в Койлтоне в графстве Эршир; следовательно, к моменту казни Бёрка ему едва исполнился двадцать один год. Его родители были фермерами; какое-то время наемным работником у отца Ловелла был отец Роберта Бернса. Образование Кеннетт получил в приходской школе, в которой преподавал священник местной церкви преподобный Керкпатрик…

Джин вспомнила, что в секретарской должен быть электрический чайник, и отправилась туда. Чтобы не включать свет, она оставила дверь кабинета открытой. Включив чайник, Джин сполоснула под краном чашку, разыскала пакетики с заваркой и сухие сливки. Ожидая, пока закипит вода, она оперлась о стол и сложила руки на груди, глядя на дверной проем своего кабинета. Там, в круге света, отбрасываемом настольной лампой, лежала тощая стопка ксерокопированных документов, в которых упоминалось о молодом хирурге, проводившем посмертное вскрытие Бёрка и помогавшем снимать с трупа кожу, впоследствии использованную для изготовления сувениров. Собственно говоря, первичное обследование тела казненного преступника проводил некий доктор Монро — об этом упоминалось в отчете специальной комиссии, в которую вошли френолог, скульптор, философ Уильям Гамильтон и хирург Роберт Листон. За первым обследованием последовало показательное вскрытие, проходившее в университетском анатомическом театре, в котором, как говорится, яблоку было негде упасть: алчущие знаний студенты-медики, словно животные-падальщики, столпились вокруг секционного стола, а те, кому не досталось билетов, ломились в двери и дрались с полицией.

Все это Джин узнала из книг и монографий, часть которых была посвящена истории Бёрка и Хейра, а часть — истории медицины Шотландии. Необходимые источники она разыскала в Эдинбургском зале Центральной городской библиотеки и в хранилище Национальной библиотеки, где работала ее хорошая знакомая. Там же Джин сделала и фотокопии интересовавших ее страниц. Побывала она и в городском Хирургическом обществе, где была специализированная библиотека и компьютерная база данных, в которой, впрочем, не было почти ничего, чего бы она не знала из книг. В целом, Джин проделала довольно большую и кропотливую работу, однако Ребусу о своих «раскопках» она решила ничего не говорить. Это решение пришло к ней спонтанно, но Джин догадывалась, что заставило ее поступить именно таким образом. Она почти наверняка знала, что убийство Филиппы Бальфур никогда не будет раскрыто, и беспокоилась за Ребуса, который, стремясь во что бы то ни стало найти ответы на свои вопросы, мог элементарно свернуть себе шею, если бы и дальше продолжал разрабатывать версию, связанную с Ловеллом и гробиками с Трона Артура. Профессор Девлин был абсолютно прав, когда утверждал, что одержимый человек ходит по краю пропасти. По сравнению с делом Бальфур загадка Ловелла была историей такой древней, что на нее не стоило обращать внимания. Знал ли убийца девушки об игрушечных гробиках, найденных на горе полтора столетия назад, или не знал — какое значение это могло иметь теперь? Джин была уверена, что никакого, и предприняла это исследование исключительно ради удовлетворения собственного любопытства. Ребусу же и без того хватало проблем, и Джин не хотелось, чтобы он еще глубже погружался в пыль веков, выискивая несуществующие нити к сегодняшнему преступлению.

В коридоре послышался легкий шум, но тут выключился чайник, и Джин сразу о нем забыла. Она налила в чашку кипяток и несколько раз погрузила в него заварочный пакетик. Когда чай заварился, Джин бросила пакетик в мусорный контейнер с качающейся крышкой и вернулась к себе в кабинет, осторожно держа горячую чашку перед собой. Дверь в кабинет так и осталась открытой.

В Эдинбург Кеннетт Ловелл перебрался в декабре 1822 года, когда ему было пятнадцать. Джин не удалось выяснить, приехал ли он в почтовой карете или пришел пешком, однако ей было известно, что в те времена люди преодолевали на своих двоих и куда большие расстояния — особенно если были стеснены в средствах. Впрочем, один историк в книге о Бёрке и Хейре высказывал предположение, что поездку оплатил преподобный Керкпатрик и что он же снабдил Ловелла рекомендательным письмом к своему старому другу доктору Ноксу, который незадолго до этого вернулся в Шотландию после длительного пребывания за границей (Нокс служил армейским врачом в битве при Ватерлоо, потом учился в Париже и работал в Африке). Как бы там ни было, в первый год своего пребывания в Эдинбурге Кеннетт Ловелл жил в доме доктора Нокса, и только после того, как молодой человек поступил в университет, они начали понемногу отдаляться друг от друга. В скором времени Кеннетт Ловелл перебрался на частную квартирку в Уэстпорте…

Отпив крошечный глоток чаю, Джин не спеша перебирала листки фотокопий. Ни ссылок, ни сносок — ничего, что подтверждало бы перечисленные в них «факты». Имея дело с верованиями, обрядами и суевериями, Джин знала, как трудно порой отделить зерна от плевел, истину от вымысла. Слухи, догадки, предположения, просочившись тем или иным путем в печать, приобретали вид непреложных фактов, а случайные опечатки наполнялись глубоким смыслом. Джин очень не нравилось, что она не может проверить ни один из ставших известным ей фактов; поневоле она вынуждена была полагаться на свидетельства и комментарии очевидцев, каждый из которых (а таких людей было немало, так как процесс над Бёрком и Хейром получил в свое время довольно широкий общественный резонанс) претендовал на то, чтобы служить единственным источником достоверной информации о событиях тех лет.

Но это, увы, не значило, что она может им верить. Ее задача осложнялась еще и тем, что Кеннетт Ловелл оставил след в истории исключительно благодаря тому, что именно ему посчастливилось (именно посчастливилось, другого слова Джин подобрать не могла) анатомировать тело знаменитого преступника. В целом же его роль в истории шотландской медицины была более чем скромной. О том, что он делал до и после того, как взошел на сцену университетского анатомического театра, чтобы исполнить роль в мрачной пьесе, где его партнером стал знаменитый мертвец, было известно очень мало. Джин удалось узнать, что, окончив курс в университете, он совмещал врачебную практику с преподаванием. Спустя три года после нашумевшего вскрытия Ловелл оказался в Африке, где кроме работы хирурга занимался миссионерской деятельностью. Как долго Ловелл пробыл на Черном континенте, так и осталось неизвестным, однако в конце 1840-х годов Ловелл снова появился в Эдинбурге и начал практиковать в Нью-Тауне, где в те годы селились главным образом люди состоятельные. Чтобы приобрести практику в таком районе, требовались немалые средства, и здесь, по предположению одного историка, добрую службу сослужило Ловеллу наследство преподобного Керкпатрика, с которым он все эти годы «поддерживал тесные дружеские отношения путем регулярного обмена письмами». Джин очень хотелось взглянуть на эти письма, однако в книгах, которые она просмотрела, не было ни одной цитаты из них, равно как не было ни одной ссылки на их возможное местонахождение. Тем не менее она сделала в своем блокноте пометку: сведения об этих письмах могли сохраниться в архиве прихода графства Эршир или в музее Хирургического общества. Не исключено было, что письма теперь недоступны либо потому, что их уничтожили после смерти Ловелла, либо потому, что какой-нибудь коллекционер старины увез их за океан. Джин лучше других знала, как много важных документов, обладающих подлинной исторической ценностью, оказалось в последнее время за рубежом — главным образом в США и Канаде, где они оседали в частных коллекциях. Это означало, что ознакомиться с их содержанием ей вряд ли удастся: Джин уже не раз приходилось прекращать многообещающие исследования только потому, что она не сумела установить сам факт существования того или иного документа. Так же могло получиться и с письмами.