приверженцами которого империя сражалась насмерть более 800 лет. В XI веке Великая схизма[141] отрезала империю от латинской церкви Запада, создав прочное разделение между православием и католицизмом. Все это время, несмотря на использование греческого языка, правители и подданные империи продолжали считать себя римлянами и называть свою родину либо Romania, либо Pragmata Romaion – «Земля римлян». Это было оскорбление, которое западные люди в целом и философы в частности не могли им простить.
Таким образом, для всех, кого соблазнила концепция «западной цивилизации», Византийская империя представляется как антитеза – мишень, козел отпущения, изгой, нежелательный «другой». Хотя она была частью истории, которая длилась дольше, чем у любого другого царства или империи в прошлом Европы, и содержит в своих записях полный набор всех добродетелей, пороков и банальностей, которые могут собрать века. В Новое время она подверглась кампании по дискредитации беспрецедентной злобности и продолжительности. Эта мода если и не была инициирована Вольтером, то, безусловно, была распространена и раздута именно им. «Byzance, – как писал в 1751 году фернейский мудрец, – была историей неизвестных разбойников и позором для человеческого разума».
Монтескье написал раннюю работу об упадке поздней Римской империи, для которой придумал прилагательное «византийский» в его современном смысле. Его главный вклад в политическую мысль заключался в определении «разделения властей», и, поскольку Византия не знала такого разделения, он неизбежно относился к ней враждебно. «Отныне, – писал он, отбросив римское название, – эта Греческая империя – не более чем сплетение восстаний, мятежей и вероломств… Революции порождали новые революции, так что следствие стало основанием». Затем эстафету подхватил Георг Гегель, основатель современной философии истории. «Византия, – как полагал Гегель, – демонстрирует тысячелетний непрерывный ряд преступлений, слабости, низости и отсутствия принципов: отталкивающая и, следовательно, неинтересная картина». Такова была господствующая мудрость Просвещения. Как будто империя Августа не знала преступлений.
Но, как и ожидалось, никто не сравнится с великим Эдвардом Гиббоном в его красноречивом презрении. Благодаря Гиббону вся византийская история стала восприниматься как неумолимый процесс упадка, нарушенный только желанным моментом его падения. Печально известная глава 48 Гиббона, в которой прослеживается правление византийских императоров от Ираклия (№ 93, пр. 610–641 гг.) до Алексия V (№ 151, пр. 1204 г.), переполнена смакованием этого намеренного предубеждения. Греческая империя, писал Гиббон, видела триумф варварства и суеверия, «[ее судьба] была сравнима с судьбой Рейна, который теряется в песках, прежде чем его воды смогут смешаться с океаном». Или еще:
«Подданные Византийской империи, которые принимают и позорят имена как греков, так и римлян, представляют собой мертвое однообразие отвратительных пороков, которые не смягчаются человеческими слабостями и не воодушевляются силой памятных преступлений… На троне, в лагере, в школах мы ищем, возможно, с бесплодным усердием, имена и характеры, которые могли бы заслуживать спасения от забвения».
Недоброжелательность неумолима:
«Из восьмисотлетнего периода четыре первых столетия покрыты мраком, прерываемым лишь некоторыми слабыми и прерывистыми лучами исторического света… Четыре последних столетия избавлены от упрека в нищете, а с семьей Комнинов историческая муза Константинополя возрождается снова, но ее одеяние безвкусно, ее движения лишены изящества или грации. Череда священников и придворных сменяет друг друга, следуя по тому же пути рабства и суеверия, их взгляды узки, их суждения слабы или искажены, и мы закрываем том этого обильного бесплодия, все еще не зная причин событий, характеров действующих лиц и манер этого времени».
Гиббоновский хлыст не щадит никого из шестидесяти правителей, упомянутых в этой длинной главе. Например, когда речь идет об императрице Ирине, последней из Исаврийской династии (№ 110, пр. 797–802 гг.), которая ослепила своего сына (и о которой Вольтер написал пьесу), его возмущение принимает космические масштабы:
«Самая фанатическая ортодоксальность справедливо прокляла эту противоестественную мать, подобную которой нелегко найти в истории преступлений. Ее кровавому деянию суеверие приписало последующую тьму в семнадцать дней, в течение которых многие суда в полдень оказались сбиты с курса, как будто солнце, огненный шар, столь огромный и столь далекий, могло сочувствовать атомам вращающейся планеты. На земле преступление Ирины оставалось безнаказанным пять лет, ее правление было увенчано внешним великолепием, и если она смогла заставить замолчать голос совести, то людские упреки не слышала и не обращала на них внимания. Римский мир склонился перед правлением женщины, и, когда она передвигалась по улицам Константинополя, поводья четырех молочно-белых коней держали столько же патрициев, сколько шли пешком перед [ее] золотой колесницей… Но эти патриции были по большей части евнухами, и их черная неблагодарность в данном случае оправдала народную ненависть и презрение».
В других случаях излюбленным оружием была насмешка:
«Лев Шестой был удостоен звания философа, и сочетание в человеке принца и мудреца… действительно составило бы совершенную человеческую натуру. Но притязания Льва далеки от этого идеального совершенства. Смирил ли он свои страсти и аппетиты под властью разума? Его жизнь прошла в пышности дворца, в обществе жен и наложниц, и даже милосердие, которое он проявил, и мир, который он стремился сохранить, следует отнести к мягкости и лени его характера. Подчинил ли он свои предрассудки и предрассудки своих подданных? Его ум был окрашен ребяческим суеверием, влияние духовенства и заблуждения народа были освящены его законами, и оракулы Льва, которые открывают в пророческом стиле судьбы империи, основаны на искусстве астрологии и гадания. Если мы все же спросим о причине, по которой его назвали мудрым, то можно ответить только, что [он] был менее невежественным, чем большая часть его современников в церкви и государстве».
При написании «Упадка и падения…» Гиббон столкнулся с кризисом. Закончив 47 глав, он добрался только до конца VI века, и ему предстояло охватить еще почти девять столетий. Ему отчаянно требовалось изменить темп, и глава 48 стала для него средством сделать это. Риторически она была великолепна, но, как признают даже его поклонники, «исторически это была самая слабая часть».
Натиск Просвещения практически уничтожил раннюю школу византийской науки, которая была основана в Италии учеными беженцами из Константинополя в середине XV века, и реабилитация Византийской империи как достойного предмета изучения заняла большую часть последних 200 лет. Первые шаги к большему пониманию были предприняты в Германии Винкельманом и другими. В Британии историк искусства Джон Рёскин (1819–1900) убедительно доказал оригинальность византийского искусства, особенно в «Камнях Венеции» (1851–1853), а работа его старшего современника Джорджа Финли (1799–1875) воссоздала исторический континуум, связующий столь почитаемый мир Древней Греции как с Византией, так и с новым независимым греческим царством его времени. Как продемонстрировал Финли, империя погибла дважды: один раз
