Читаем без скачивания Офицеры и джентльмены - Ивлин Во

– Да? Путеводитель тоже великолепная книга.

– А мне вы принесли что-нибудь, Джулия? – спросил Клэр.

– Сегодня нет, если вы только не польститесь на разные турецкие сладости.

– Да, пожалуйста.

– Вот вам. Я еще не все купила, что хотела. Надо ехать. Идемте, – обратилась она к Гаю.

– Не очень-то долго вы побыли у меня.

– Нужно было сказать «да», когда вас пригласили на завтрак.

– Ну что же, спасибо за сладости.

– Я еще буду у вас. Идемте, Гай.

Она повела Гая на улицу. Он попытался сесть за руль ее небольшого открытого автомобиля, но она не допускающим возражений тоном приказала:

– С другой стороны, глупыш. Садитесь.

Машину она вела, искусно лавируя между верблюдами и трамваями, легковыми автомобилями и танками. На улице Салтен у Неби Дэниел она резко свернула влево и, остановив машину посреди перекрестка, сказала:

– Вот посмотрите. Это Сома. Во времена Клеопатры улицы шли от Ворот Луны к Воротам Солнца и от озерной гавани к морскому порту, и на всем пути стояли колонны. Белый мрамор и навесы из зеленого шелка. Вы, наверное, знаете это.

– Нет, я не знал.

Она поднялась на ноги.

– Гробница Александра Македонского, – сказала она, – где-то под этим уродливым сооружением.

Раздавшиеся автомобильные гудки вступили в соревнование со свистками полицейских и громкими голосами людей, говоривших на полдюжине языков. Египтянин в форме, вооруженный небольшим мегафоном, придя в ярость, исполнил перед ними нечто вроде ритуального танца. Галантный шофер из английского интендантства остановил свою машину рядом с ними.

– Заглох мотор, леди?

В машину Джулии попытались втиснуться два гида.

– Мы показать мечеть. Мы показать вам все мечеть.

– Форстер пишет, что мрамор так светился, что в полночь можно было продеть нитку в игольное ушко. Чего это они так суетятся? У нас еще масса времени. Здесь никто не завтракает раньше двух часов дня.

«Миссис Ститч, – подумал Гай, – по-видимому, не рассчитывает на особую разговорчивость с моей стороны». Он сидел молча, поглощенный ею.

– Я никогда до этого не была в Египте. Надо сказать, эта страна оказалась для меня большим разочарованием. Я не могу заставить себя полюбить этих людей, – уныло призналась она, рассматривая толпу своими бездонными глазами. – За исключением их короля, а любить его слишком сильно – это неполитично. Пожалуй, нам надо ехать. Мне еще надо найти какие-нибудь туфли.

Усевшись за руль, она нажала на клаксон и безжалостно рванула маленькую машину вперед.

Вскоре она свернула в боковую улочку, в начале которой висел знак с надписью: «Вход и въезд английским военнослужащим запрещен».

– На днях здесь были подобраны два мертвых австралийца, – пояснил Гай.

Миссис Ститч интересовалась многим, но в любой данный момент – только одним. В то утро предметом ее интереса была история Александрии.

– Гипатия! – воскликнула она, сворачивая в грязный кривой переулок. – Я расскажу вам интересные вещи о Гипатии. Мне говорили раньше, что ее зарезали устричными раковинами. Вам в школе тоже так говорили. А вот Форстер пишет – черепками.

– Вы уверены, что мы проедем по этому переулку?

– Не очень-то. Я никогда не бывала здесь. Кто-то порекомендовал мне здесь одного человечка.

Проезжая часть переулка сузилась настолько, что крылья машины начали скрести стены.

– Придется немного пройти, – сказала миссис Ститч, поднимаясь над ветровым стеклом и опуская пониже свою шляпу.

Вопреки ожиданиям Гая они нашли нужную лавочку. «Человечек» оказался рослым детиной, восседавшим на скамеечке у входа в лавку и курившим кальян. Он любезно поднялся, и миссис Ститч немедленно уселась на освободившееся место.

– Как нагрел местечко, – заметила она.

Вокруг на шнурках висели туфли различных фасонов и расцветки. Поскольку миссис Ститч не обнаружила того, что ей было нужно, она достала из своей корзинки блокнот и карандаш и принялась рисовать, а сапожник, приблизившись, дышал ей в шею. Затем он поклонился, закивал головой и достал пару малиновых вечерних туфель-лодочек с высокими загнутыми носами, красивых и забавных одновременно.

– Как раз то, что надо! – воскликнула миссис Ститч. – Сидят как влитые.

Свои туфли из белой кожи она положила в корзину. Ногти на пальцах ее ног оказались бледно-розового цвета и отполированными до блеска. Расплатившись за туфли, она пошла в них. Гай последовал за ней. Сделав три шага, она остановилась и, опершись на Гая, легкая и благоуханная, снова сменила обувь.

– Не для улицы, – пояснила она.

Подойдя к автомобилю, они обнаружили, что его облепили ребятишки, приветствовавшие их звуками клаксона.

– Вы управляете машиной? – спросила миссис Ститч.

– Не очень хорошо.

– Сможете выбраться отсюда задним ходом?

Гай посмотрел поверх маленького автомобиля на кривой, забитый людьми, похожий на ущелье переулок.

– Нет, – ответил он.

– Я тоже не смогу. Придется прислать кого-нибудь. Видите ли, Элджи не любит, когда я управляю машиной сама. Который час?

– Без четверти два.

– Проклятие! Придется взять такси. Было бы забавно проехаться на трамвае, но это как-нибудь в другой раз.

Предоставленная Ститчам вилла находилась за Рамле, за Сиди-Бишром, среди пиний и бугенвилий. Одетые во все белое, с красными кушаками, слуги-берберы были единственными африканцами в доме. На всех остальных лежал отпечаток Приморских Альп. Собравшееся на веранде общество было небольшим, но не однородным. Элджернон Ститч держался на заднем плане; на переднем красовались две местные сестры-миллионерши. Увидев миссис Ститч, они льстиво, на цыпочках бросились навстречу ей.

– Ah, chere madame, ce que vous avez Fair star, aujourd'hui[56].

– Леди Ститч, леди Ститч, какая шляпа! Je crois bien que vous n'avez pas trouve cela en Egypte.[57]

– Chere madame, quel drole de panier.[58] По-моему, она очень оригинальная.

– Леди Ститч, ваши туфельки – просто прелесть!

– На базаре за пять пиастров, – отозвалась миссис Ститч (в такси она снова сменила туфли), увлекая за собой Гая.

– Ca, madame, c'est genial.[59]

– Элджи, ты помнишь подземную корову?

Элджернон Ститч взглянул на Гая смущенно, но благожелательно. Представляя ему незнакомых людей, его жена чаще пользовалась иносказательными, чем определенными выражениями.

– Привет, – сказал он. – Очень рад снова встретиться с вами. Полагаю, вы знакомы с главнокомандующим?

Сестры-богачки обменялись полными недоумения, настороженными взглядами. Кто такой этот захудалый офицер? Son amant, sans doute.[60] Как хозяйка назвала его? La vache souterraine? Ou la vache au Metro?[61] Значит, это новый шикарный эвфемизм. Надо запомнить его и эффектно блеснуть им при случае.

– О, дорогая, по-моему, подземная корова – это ее шофер. В этом есть что-то великосветское.

Кроме главнокомандующего среди приглашенных были: молодой магараджа в форме Красного Креста, министр по особым поручениям английского кабинета и выделявшийся изысканными манерами паша. Миссис Ститч, не слишком строго придерживавшаяся этикета, посадила Гая за столом справа от себя, но живо участвовала в общем разговоре. Тему для начала она предложила сама.

– Махмуд-паша, расскажите нам о Кейвефи.

Махмуд-паша – печальный изгнанник из Монте-Карло и Биаррица – ответил с хладнокровным видом:

– Такие вопросы я оставляю его превосходительству.

«Кто такой Кейвефи? Что он представляет собой?» – эти вопросы живо светились в черных глазах обеих сестер, сидевших по сторонам от хозяина дома, однако они придержали свои пунцовые язычки.

Английский министр по особым поручениям, по-видимому, был начитан по Греции. Он начал подробно объяснять. Дама, сидевшая справа от Гая, заметила:

– Возможно, они говорят о Константине Кавафисе? – Она произнесла это имя совсем-иначе, чем миссис Ститч. – Мы в Александрии в эти дни не слишком восхищаемся им. Понимаете ли, он весь в прошлом.

Главнокомандующий сидел с унылым видом, имея на то веские основания. Все ускользало из-под его контроля, и все обстояло из рук вон плохо. Он долго ел молча. Наконец он неожиданно сказал:

– Я прочту вам поэму, лучшую из когда-либо написанных в Александрии.

– Декламация! – объявила миссис Ститч.

Сказали мне, Гераклит,Сказали мне, что ты уж мертв…

– Это просто изумительно! – воскликнула греческая дама. – Как поэтичны все ваши деловые люди! Они не социалисты, я надеюсь?

– Тише, – прошептала миссис Ститч.

…Да, смерть – она уносит всех,Но их унесть не может!

– Очень мило, – заметила миссис Ститч.

– Я могу прочитать это по-гречески, – сказал министр по особым поручениям.

– Быть гречанкой в настоящее время, – сказала дама, сидевшая рядом с Гаем, – это значит жить в тоске и печали. Мою страну распинают. Я пришла сюда потому, что люблю хозяйку. Теперь я избегаю бывать на приемах. Мое сердце осталось в родной Греции вместе с ее народом. Там мой сын, два брата, племянник. Мой муж слишком стар. Он отказался от карт. Я отказалась от сигарет. Конечно, не слишком-то много. Но это все, что мы можем сделать. Это, как правильно сказать, эмблематично?