Встреча уже подходила к концу, и Юлиус, как бы между прочим, спросил:
— А вы как, делаете что-нибудь?
Врана рассказал Фучику о своей работе до февраля 1941 года и прямо сказал, что он и его жена хотели бы включиться в подпольную работу.
Здесь, на Виноградах, в комфортабельном районе, где поселились десятки немецких офицеров и чиновников, Фучик и его друзья чувствовали себя в наибольшей безопасности. Эта явка хранилась в тайне даже от близких товарищей. Совещания проводились один раз в месяц, позднее — раз в две недели — всегда в воскресенье. Фучик приходил в субботу, а Зика и Черный, которых Врановы знали как Ольдржиха и Карела, появлялись в воскресенье рано утром. Соблюдая правила строгой конспирации, все трое приходили в сопровождении только одного связного.
Внешне Врановы вели себя так, словно ничего в их жизни не изменилось. Посещали друзей, театры и рестораны, соблюдали старые домашние привычки. Фучику и его друзьям приятно было быть здесь. Это были молодые люди, и после дискуссий, редактирования газет и листовок они отдыхали и веселились так, как только способны люди с открытым, щедрым сердцем. Своим неисчерпаемым запасом тонких шуток и анекдотов, остроумием Черный мог даже поспорить с Фучиком. Вожена могла приготовить знаменитые «топинки» (поджаренный, натертый чесноком черный хлеб. — В. Ф.), поиграть на пианино. Юлиус знал слабую струнку каждого и умел незлобно подшучивать.
«Я в жизни не встречал таких духовно красивых, настоящих и искренних людей, — вспоминал Врана, — как те, кто окружал Юлиуса Фучика в годы борьбы против фашистских захватчиков».
Как-то вечером Врана уезжал в командировку в Берлин. Дирекция шкодовских заводов поручила ему вести с болгарской военной миссией переговоры о поставках оружия и взять в штабе верховного командования нацистской армии секретный приказ, касающийся Шкодовки. Пока Фучик рассматривал модель танка, Врана зарядил фотоаппарат. Через несколько минут снимок был готов. Фучик решил проводить Врану до трамвайной остановки.
Была морозная ночь. Они спешили.
Внезапно Фучик остановился. Он показал на пакет с танком, который держал в руке, и засмеялся:
— Представляешь, Враничек, как я напишу об этом после войны… Два подпольщика, за головы которых гестапо заплатило бы золотом, идут ночью по улице. Один несет подарок фашистскому главарю, а второй — доверенное лицо оружейного комбината, только что сняв копии с секретных документов, торопится на совещание в нацистский генеральный штаб… Неплохо, а?
По возвращении из Берлина Врана сообщил Центральному Комитету важную новость. Верховное командование нацистской армии отдало дирекции шкодовских заводов секретное распоряжение: при производстве крупнокалиберных береговых орудий, заказанных Швецией, руководствоваться немецкой документацией. Берлин намеревался воспрепятствовать отправке оружия, но, разумеется, в последний момент, дабы Швеция преждевременно не прекратила поставки стратегического сырья. Фучик внимательно выслушал известие и обещал «нажать педали».
После войны Владимир Врана узнал, что нацистам этот номер не удался. Швеция настояла на отправке заказанных ею орудий.
Вторым связным Фучика был Ярослав Клецан, по кличке Мирен, человек, сыгравший роковую роль в судьбе многих людей, включая самого Фучика. Мирек был высок ростом, энергичен, пылок. Своим друзьям он импонировал смелостью и врожденным интеллектом. За его спиной было уже многое. В тридцатые годы он неоднократно подвергался полицейским преследованиям, в тридцать седьмом сражался в интербригаде в Испании. После падения Испанской республики вместе с другими добровольцами был интернирован во Францию, сидел в концлагере. После нападения фашистской Германии на Советский Союз он вызвался на работы в рейх. Так он попал в Саксонию, где работал подручным монтером на машиностроительном заводе близ Лейпцига. Через четыре месяца Мирек бежал. Ему удалось скрыться от преследователей, тайком перейти границу, с помощью друга, с которым они вместе сражались в интербригаде, он установил связь с Милошем Красным. Милош привлек Мирека к подпольной работе. Это случилось как раз в то время, когда ЦК поручил Фучику организовать среди интеллигенции группы сопротивления. Творческие работники, деятели культуры хорошо знали Фучика, и поэтому отпала необходимость личного общения с ними. Было решено действовать через связного, и выбор пал на Мирека. Так он стал посредником между Фучиком и Любомиром Лингартом, который по поручению партии организовывал подпольные ячейки среди писателей и художников, принимал участие в создании Национально-революционного комитета чешской интеллигенции. Мирен проявил себя с лучшей стороны, поэтому его постепенно вводили в курс всех дел, связанных с работой среди интеллигенции. Его сделали связным между Фучиком и группой врачей, которая с первых дней оккупации проводила под руководством Милоша Недведа большую работу.
В конце октября на квартире у Высушилов Фучик познакомил Мирека с Лидой и сказал, что теперь они будут работать вместе.
— Было бы хорошо, если бы вы притворились влюбленными, — посоветовал им Юлиус, — тогда ваши встречи будут меньше вызывать подозрений.
Миреку Лида понравилась с первого взгляда, и он пошутил:
— Может, нам и не нужно будет притворяться, кто знает?
Когда они расходились после долгой дружеской беседы, Фучик улыбнулся в усы:
— Кажется, эта пара отлично справится со своей ролью.
И действительно, дружба между Миреком и Лидой вскоре переросла в любовь. В этом молодом человеке Лида видела олицетворение отваги, мужества, опыта и кругозора, да и он умел так интересно рассказывать о своей работе.
Как и ранее, преданным другом и помощником была Густа. Она переехала из Хотимержа в Прагу, устроилась работать в одной из маленьких косметических фирм, и хотя гестапо держало ее «на прицеле», она умудрялась довольно часто встречаться с Юлиусом. Она выполняла его поручения и сама приносила важные сведения военного характера, полученные от врача Курта Глазера, у которого был друг в информационном отделе Генерального штаба.
Антифашистская кампания, предпринятая Центральным Комитетом в конце лета 1941 года, была одним из крупнейших пропагандистских мероприятий партии в годы оккупации. В народе ходило огромное множество нелегальных брошюр, листовок, газет. По данным гестапо, количество захваченной коммунистической печати по сравнению с июнем 1941 года возросло в июле в 10, а в октябре того же года почти в 30 раз. Пражское гестапо доносило своему берлинскому начальству: «Подрывные элементы так обнаглели, что раздают листовки на центральных улицах».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
