Я закусил губу в раздумье, но потом сказал себе: «Хорошо. Если я подчинюсь, никто на земле не сможет назвать меня его гостем».
Попросив принести лиру, я настроил ее на эллинский лад. Астерион, улыбаясь, откинулся на спинку кресла. Но я заметил, как лукаво поглядывает Лукос сквозь полуприкрытые глаза. Как бывалый путешественник, он знал, какими искусствами положено владеть в нашей стране знатному мужу.
Пленнику не подобает петь о победах предков. Не хотел я также, чтобы кто-нибудь мог заподозрить, что мысли мои обращены к войне. И все же мне хотелось, чтобы критяне запомнили меня, хотя и не совсем так, как надеялся глупец Астерион. Поэтому я начал один из старинных плачей, который заучил дома в Трезене. Песнь эту пели по всему острову Пелопа. Повествуя о каком-нибудь осажденном городе, сказители нередко обращаются к этому плачу, однако иногда поют его и отдельно. Я пел о том, как царский наследник, пастырь народа, целует на прощание свою жену возле городских ворот, зная, что ему не суждено будет возвратиться живым.
«Позволь же мне уйти, – говорит он, – и не пытайся меня удержать. Если я останусь, меня ждет позор среди мужей и препоясанных золотом жен в юбках с узорчатой каймой. Не будет спокойно и сердце мое: ведь меня почтили великой честью – доверили вести передовой полк в битву за нашу честь. Но в глубинах души моей знаю, что священная крепость падет и погибнет царь вместе со всем народом; но не потому так глубока моя скорбь: не так жаль мне матушки, не так жаль мне батюшки, не так жаль отважных братьев, повергнутых в пыль… А горе мое о тебе; о том, как, рыдающую, поведут тебя к кораблю, на котором ты забудешь о воле. В далеких краях, в доме злой чужеземки, ждут тебя ткацкий станок и тяжелые кувшины с водой у ледяного ручья. И тогда кто-нибудь узнает тебя и расскажет, чьей женой ты была; и прихлынет к сердцу твоему неутешная тоска по тому, кто был твоим мужем и мог защитить твою свободу. Так пусть же я умру, и землей завалят меня, чтобы я не видел, как уводят тебя, и не слышал твоих стенаний».
В Лабиринте музыка – дело слуг. А Астерион не подозревал, что сын царя может так владеть ею. Я увидел, как зашмыгали носами критяне, и понял, что они не станут смеяться надо мной. В конце концов они обступили меня толпой; тут я понял, кто из них служит Астериону, и порадовался тому, что у него еще не так много прихвостней. Однако Астериону не к чему было придраться: я просто выполнил его просьбу.
Той ночью я сказал Ариадне:
– Я был сегодня в нижнем дворце. Ты права: его следует остановить, и поскорее.
– Я знаю, – отвечала она. – Я и сама думала убить его, но не знаю, как это сделать.
Руки мои ощущали ее мягкое тело – словно у голубки в гнезде. Пусть он и был единоутробным братом ее, дикие эти слова не потрясли меня: она всегда была одинока и не знала, у кого просить защиты. Я сказал:
– Молчи и слушай. Я мог бы послать весть на родину, и они отправили бы сюда корабли. Но что будет потом? Ты же понимаешь – это война. На чью сторону станут критяне?
В темноте она перевернулась на живот и задумалась, подперев подбородок руками.
– Они будут сражаться лишь за себя и восстанут против эллинских домов, когда их вожди уйдут на войну. Начнется ужас, кровь будет повсюду. Но так поступил бы и Астерион, именно для этого ему и нужны критяне. Ну а когда он возьмет власть, то уж позаботится, чтобы это восстание оказалось последним. Они пойдут на смерть, чтобы заслужить себе еще более тяжелые цепи. – Она опустила руки и положила на них голову, потом заговорила: – Но если…
– Да? – спросил я, поглаживая ее по волосам. Но она качнула головой:
– Надо подумать. Погляди-ка, где уже Орион, как быстро пролетела ночь!
Мы начали прощание, на это ушло много времени, и более не говорили об этом.
Я уже успел перенести столько оружия, что хватило бы для каждого танцора на Бычьем дворе, если вооружать и мужчин и женщин, и тогда сообщил о выбранном месте Аминтору – на случай моей смерти. Девушки спрятали в своей спальне около тридцати кинжалов.
Настала зима, и игры иногда отменяли – из-за снега или дождя; миновали те времена, когда жители Лабиринта в любую погоду выходили на арену, чтобы почтить бога. В такие дни мы практиковались на Дедаловом быке; устраивали ристалища: юноши против девушек, или, разделившись по жребию, плясали, когда ощущали скуку, – словом, делали все, чтобы сохранить форму.
Третье время года пребывали мы на Бычьем дворе. Теперь мы во всех подробностях знали, что может произойти с танцорами – с телятами Посейдона, как называют нас критяне. Мы знали, что дарует нам жизнь, а что губит, от чего танцор может погибнуть на первой неделе, а от чего через полгода. Однажды, когда мы наблюдали за борьбой девушек (жрицы не позволяют им бороться с парнями), Аминтор тронул меня за руку и негромко сказал:
– А Хриса-то как подросла.
Глаза наши встретились. Можно было ни о чем более не говорить. Когда мы оставили Афины, ей было всего четырнадцать; теперь она превратилась в настоящую эллинку – от головы до пят. Если ей суждено жить, Хриса сделается похожей на деву-богиню, стройную и высокую. А рослым девушкам не уцелеть на арене.
Я ответил Аминтору:
– Корабли придут, когда кончится зима, перед сильными весенними ветрами.
Когда он отвернулся, я измерил взглядом и его рост. Аминтор и сам вырос – на целых три пальца.
Он сделался мне дорог. Мы столько работали вместе, что он угадывал мгновение моего прыжка раньше, чем я на него решался. Во дворце нас считали любовниками. Мы не отрицали этого, что позволило нам избавиться от приставаний кносских придворных с их цветами, печатями и жеманными стихами и ночными свиданиями, что нередко давало повод для веселья. Позже это всеобщее убеждение сослужило нам хорошую службу: мы могли, не опасаясь подозрений, переговариваться о тайных делах, ну а теперь, когда мои блуждания от женщины к женщине закончились, наша предполагаемая связь избавляла меня от излишнего внимания.
Но в ночь перед игрой с быком я всегда оставался один, а иногда и в предшествующую ей – если ощущал, что глазомер подводит меня. Воздержание это стоило мне в те юные годы большого труда, но после нашей с ней встречи я даже не поцеловал другую женщину. Ведь я и мои люди были далеко от дома, и ни закон, ни воины не помогали мне быть царем – я мог рассчитывать лишь на себя; царство мое было невелико, самая тонкая трещина могла разрушить его.
Когда я говорил ей, что не смогу прийти, она никогда не корила меня, во всяком случае словами. Но я понимал ее чувства по прикосновению рук. Она хотела бы услышать от меня: «Пусть скорее приходит завтра, пусть я достанусь быку, пусть погибнут мои люди, все это ничто в сравнении с ночью, проведенной в твоих объятиях».
